Лесса Каури 
Стрекоза для покойника

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=24312960
«Стрекоза для покойника»: Э; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-97902-8
Аннотация

Лука – обычная девушка, которая жила в обычной семье и не особенно задумывалась о будущем, до тех пор пока ни пришла пора покинуть отчий дом и отправиться на поиски самостоятельной жизни в мир, полный загадок.
Стоит ли знакомиться с девушками на кладбищах, устраиваться официанткой в закрытый клуб, о котором ходят нехорошие городские легенды, слушать истории о монстрах, а главное – стоит ли познавать себя самого, Лука узнает, пройдя огонь, воду и медные трубы, подвергая опасности свои и чужие жизни, пытаясь отличить настоящую любовь от обмана и исправляя ошибки – те, которые еще можно исправить. В этом ей помогут верные друзья, неадекватные враги, кот Вольдемар, призраки и прочая нечисть.

Лесса Каури 
Стрекоза для покойника 

© Каури Л., 2017
© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Часть первая 
Правда для Луки

Ну что это за имя такое – Лукерья? Это же цыпакалипсис, а не имя! Даже Василиса звучит лучше. Васька – это ассоциация с котом, причем веселая ассоциация. А Луша – с чем ассоциируется? С курицей-несушкой! Фу…
Одеяло сбилось в ногах, и Лука, сердито зашипев, сбросила его на пол. Ей всегда было жарко, когда она злилась или сильно переживала. Будто внутри кто-то разжигал костер и – добренький! – подкидывал дровишек, следя, чтобы огонь не потух.
Размышления о несчастливой природе собственного имени посещали девушку в минуты крайнего душевного раздрая. Нынче вечером младшему брату Темке делали операцию: собирали сломанную в автокатастрофе ногу буквально по кусочкам и нанизывали их на какие-то спицы. Операция прошла успешно – измученная слезами и ожиданием мать вернулась домой, отец остался дежурить в больнице до утра. Сестра в больницу не поехала…
Мучительно сжав веки, Лука попыталась уснуть, однако от жары даже дышать было тяжело. Выругавшись, девушка вскочила, нашарила в рюкзаке, валявшемся на полу, пачку сигарет и зажигалку, а потом подошла к окну и открыла его настежь. Прохлада приятно коснулась разгоряченной кожи – Лука спала обнаженной. На горизонте собирались тучи, и огненными лисами играли зарницы. Несмотря на октябрь, духота стояла, как перед майской грозой.
Она затянулась без особого наслаждения. Курила редко. Однажды заметила, какой релаксирующий эффект оказывает на нее обычный табак, но, поскольку терпеть не могла от чего-либо зависеть, на него не подсела, пользуя лишь в крайних случаях. Ощущение того, что сигарета зависит от нее, а не она от сигареты, казалось ей восхитительным. Так же, как и воспоминания, которые она бережно хранила в сердце. Рутина – детский сад, школа – забывалась, а они отчего-то представлялись ей разноцветными гладкими камушками, которые так приятно было перебирать, подкидывать, катать. Да что там! Просто смотреть на них было удовольствием! Первый, нежно-голубой, гладкий и чуть вытянутый голыш – маленькая Лука, с удовольствием плещущая ладошками по воде, тревожа желтые березовые листья на поверхности, заводя волшебные водоворотики, в которых отражалось небо. «Детка, ты опять возишься в холодной воде! Простудишься! Ну что за наказание!» – это мамин голос. Мама никак не хочет понять, какой это восторг – играть с водой, ведь она вовсе не холодная, а ласковая, как мамины ладони, и живая, как соседский хомяк Фродо. И Лукерья снова и снова лезет в лужу, пока не зачерпывает в сапожок и не получает за это по попе.
Камень второй – шероховатый, коричневый, с маслянистым блеском. Луке пять. Вместе с другими ребятами на берегу канавы на даче она вычерпывает столовой ложкой глину из-под берега и пытается слепить кого-нибудь. Рядом с Валеркой Лебедевым уже лежат черепашка и заяц, а у нее ничего не получается.
– Ты головастика слепи! – снисходительно советует дружок. Ему шесть, и он ощущает себя старше и умнее. – У него только голова и хвост!
И Лука старательно лепит головастика, мнет скользкую глину, злится на хвост – получается не тонким, а с какой-то бахромой! Ей жарко, пот заливает глаза, а головастик вдруг вздрагивает в ее ладонях, оживает и прыгает в воду. Она испуганно оглядывается: не видел ли кто? Но мальчишкам уже надоело возиться в грязи, и они, отойдя на песчаный спуск, плещутся вовсю на мелководье, прогретом ласковым летним солнцем. Толстый головастик выписывает круги под поверхностью воды и покачивается, как большая подводная лодка, солидно и жизнеутверждающе! А в душе Луки растет, ширится восторг, от которого хочется кричать!
Третий камень красивый, но пугающий. Он похож на осколок янтаря, внутри которого дрожит пламя. Такие же языки огня плясали на почерневших бревнах в дачной печке, и к ним десятилетняя Лукерья протянула ладони – приятно было тепло, с которым они ластились к коже, щекоча пальцы. «Тем, это не больно! – говорит она. – Видишь? Совсем!» Пятилетний брат доверяет ей – потому протягивает руку прямо в огонь, но тут же отдергивает и заливается плачем. Его пальцы красные, кожа сморщилась…
Лука затянулась до боли в легких. Тогда она не поняла, что случилось. А вот вчера… Между сестрой, замкнувшейся в себе, и братом в «дурацком» возрасте ссоры – обычное дело. Он обозвал ее дурой, она его – имбецилом. Он ее – сукой, она его – уродцем. Он ее – ведьмой, она его… «Чтоб тебя приподняло и шлепнуло!» – прошипела она в ответ, направив на него скрюченные пальцы. Коротко стриженные ноготки с черным маникюром выглядели угрожающе. «Кошка бешеная!» – констатировал брат и позорно бежал к друзьям, прихватив мотороллер.
Как произошла авария, родителям сообщили свидетели. Налетел неожиданный ураганный порыв ветра, сбивший мотороллер и буквально кинувший его вместе с седоком на капот проезжающей мимо иномарки. Хорошо хоть на, а не под!
Вспомнив лицо матери, прижавшей к уху мобильник, Лука яростно смяла сигарету и выкинула в окно. Сползла под подоконник, обхватив голову руками. Гроза приближалась. Гроза, всегда доставлявшая ей удовольствие большее, чем редкий случайный секс, сейчас не дарила радость раскатами и мощью. По подоконнику застучало. Холодные капли залетали в комнату, падали на обнаженную узкую спину девушки.
В коридоре зажегся свет.
– Луша!
Она не успела нырнуть в кровать, когда открылась дверь. Так и застыла посредине комнаты – голая, в отсветах небесного пламени.
– Что-то потянуло… У тебя окно… – начала мать с порога и замолчала, увидев голую Луку с ненормально огромными зрачками.
Рванулась к дочери, схватила за руки, стала поворачивать к неверному свету.
– Мама… мама? Мам, ты чего? – заорала испуганная дочь. Лицо у матери было заплаканное и застывшее, как студень.
– Господи, за что мне еще и дочь-наркоманка? – кричала Валентина Игоревна, таща упирающуюся девушку в коридор, где горел свет. – Руки покажи, покажи руки!
– Да ты чего, мам, вообще? – рявкнула Лука, вырываясь. Прошлепала в коридор, сунула матери под нос нетронутые вены на сгибе локтя. – На, смотри! Совсем спятила!..
Удар по щеке заставил ее замолчать.
– Твой брат едва не погиб! – свистящим шепотом сказала Валентина. – Прояви хоть каплю уважения к матери!
Луку захлестнула жара. Душная, тропическая, яростная.
– А ты ко мне уважение проявила? – закричала она, с ужасом понимая, что ее несет, но остановиться она не может. – Ты бы хоть постучалась! Мало ли чем я занимаюсь в СВОЕЙ комнате!
Оглушительный удар грома будто расколол небосвод. Испуганно охнув, мать схватилась за голову. Шум дождя придвинулся, в комнату через открытое окно уже лился целый водопад.
– Права была Лия, когда отговаривала меня брать ребенка из детдома! – неожиданно твердым голосом сказала Валентина. – Запомни, Лукерья, здесь ничего твоего нет!
Лука вдруг осознала, что стоит перед матерью голой. Свет стал слишком ярким, она враз увидела свои длинные худые ноги, и пирсинг-черепушку в пупке, и жалкие, съежившиеся соски… Отступила в комнату, в спасительную темноту. И отступала до тех пор, пока не уперлась ягодицами в подоконник и не спросила пересохшими враз губами:
– Что?!
Силуэт матери в освещенном проеме напоминал карающего ангела, правда, без меча.
– Мы с отцом взяли тебя на воспитание… Думали, вырастет чудесная, добрая девочка. Платья, бантики… – Голос звучал устало, как заезженная пластинка. – А выросла ты… Колючая, неласковая, дерзкая! Одеваешься, как сатанистка! И брата все время подбивала на пакости всякие… Помнишь, как он из-за тебя руку обжег? Шрамы до сих пор на пальцах остались! А как ты к уличной стае собак пошла? И его с собой потащила? Они вас чуть не разорвали!
– Да они… – начала было Лука и замолчала.
Разве объяснишь, что она в собаках агрессии не чувствовала, лишь желание получить искреннюю детскую ласку и восторг в глазах! Впрочем, сейчас это было уже неважно. Важными были слова матери… Женщины, которую она всю сознательную жизнь считала матерью!
– Насчет детдома – это правда?
Силуэт исчез из дверного проема. Свет в коридоре погас. Издалека донеслись глухие рыдания и сдавленное:
– Правда. Живи как знаешь!
Лука пришла в себя только спустя несколько минут, вся мокрая как мышь от бьющего в открытое окно дождя. Гроза уходила, оставив на асфальте потоки, поломанные ветви и вымокший мусор. Она не только освежила воздух, но и вымыла все мысли из головы. Лишь одно слово билось, будто птица в клетке: «Правда! Правда! Правда!»

* * *

Она пришла в больницу к десяти.
С шести утра, когда вся пачка сигарет была скурена до боли в желудке, нужные вещи собраны в любимый рюкзак, а решимость уйти куда глаза глядят приобрела необходимую твердость, Лука шлялась по улицам, раздумывая, к кому из знакомых попроситься переночевать. Подруги потерпят пару ночей, парни… Ясно, чем это кончится. Изобразить неземную любовь, чтобы остаться подольше? А потом куда? На вокзал? На трассу? Даже если она найдет работу, снять хотя бы комнату не так просто!
– Бахилы надень! – сердито прикрикнула старушка-санитарка в приемном. – Десять рублей!
Когда деньги есть, о десяти рублях как-то не задумываешься. Но когда в кошельке лежат все сбережения, а других не предвидится…
Брат лежал в постоперационной и казался мумией, сросшейся с живым человеком, – половина тела и голова забинтованы. Отца рядом не было, наверное, спустился в кафешку рядом с больницей, выпить кофе.
– Чего смотришь, людоедка? – шепотом поинтересовался он. – Ну побился, подумаешь!
– Имбецил! – привычно, но беззлобно сказала Лука и, пройдя в палату, села на стульчик. – Очень больно?
Артем героически поморщился и ничего не ответил.
– Ты здесь надолго? Что врачи говорят? – спросила она.
– Минимум месяц! – вздохнул брат.
– А роллер?..
– Не знаю пока… Отец молчит, значит, все плохо.
– Да… Тем, я из дома ушла. Можешь мой комп себе забирать со всеми потрохами, авось пригодится, на запчасти.
Компьютерной техникой брат увлекался с детства, мог из любой кучи железа собрать рабочую машину, чем иногда подрабатывал. Поэтому компьютер Луки ему бы пригодился.
Брат вытаращился. В сочетании с бинтами выпученные голубые глаза выглядели презабавно.
– Лука, ты чего?
Она встала, выглянула в коридор, прислушалась. Наверняка вот-вот подойдут родители, а с ними встречаться не хотелось. Говорить было не о чем. Вернулась. Неожиданно склонилась над братом и поцеловала его в лоб.
– Давай потом об этом. Когда тебе лучше станет. Номер у меня тот же, звони, пиши, как сможешь!
Лука развернулась и быстро вышла, не обращая внимания на протестующие вопли Артема. Услышав знакомые голоса, едва успела заскочить в подсобку с кучей грязного белья, как из-за поворота показались мрачный отец и заплаканная мать. В сердце что-то лопнуло со звоном, будто хрустальный колокольчик разбился. Не броситься к ним, не прижаться… Чужие люди! Метнулась прочь – не к лифтам, а по лестнице, выскочила из больничного крыла, как была, в трогательных голубых бахилах. Нырнула в какие-то чугунные, гостеприимно распахнутые ворота и очутилась… на кладбище. И поразилась царящей здесь тишине и покою. Словно и не было там, за кирпичной кладкой стены, запруженной машинами улицы.
Бахилы отправились в первое попавшееся мусорное ведро. Лука медленно шла по аллеям, разглядывая могилы и поражаясь их разнообразию. Как в мире людей – эти гордецы, эти – скромняги, вот – для большой крепкой семьи, а эта – для одинокой барышни. Ангел с опущенными крыльями… Покосившийся крест… Забытая могила.
Здесь Лука и присела – на облезлую лавочку. Достала из рюкзака бутерброд и термос с кофе, отсалютовала стаканчиком-крышечкой неведомому покойнику.
– Твое здоровье, прах! Господи, как тошно! Тебе там тоже?
Ясное дело, могила молчала. Она была усыпана ковром из листьев так, что обломки камня едва угадывались под ними.
– С покойниками говоришь? Уважаю! – раздался звонкий голос.
На дорожке стояла высокая красивая деваха из тех, которых парни называют дерзкими – брови вразлет, голубые шальные глаза, густо обведенные черным, ресницы, потерявшиеся в туши вамп, губы – мечта извращенца. На ней были черные джинсы, ботинки до колена и кожаная мотоциклетная куртка. Длинные каштановые волосы собраны в высокий хвост. На руке висел шлем, странно смотрящийся рядом с изящным дамским рюкзачком.
– У тебя здесь кто? – Незнакомка кивнула на могилку. – Древние предки?
Лука невольно фыркнула. Подняла термос.
– Хочешь кофе? Я подвинусь.
– А давай!
Деваха села рядом, придержала второй, ненужный Луке стаканчик-крышечку, пока та наливала кофе. Чокнулась с ней, представилась:
– Меня Муней зовут. Так кто у тебя тут?
– Лука, – представилась та, гадая, как звучит настоящее имя Муни. – Никто. Просто так сижу.
– Просто так на кладбище даже вороны не сидят! – рассудительно заметила Муня. – Вообще-то я – Мария. Но боже упаси тебя называть меня Машей, Маней, Марусей или Манечкой! Вырву глаз!
– А я тебе зуб выбью, – развеселилась Лука. – Правда, я тоже не терплю, когда меня зовут Лукерьей или Лушей!
– Круто! – восхитилась Муня. – Я тоже хочу быть Лукерьей!
– Будь, – грустно улыбнулась Лука и отпила кофе, – а я не буду!
– Чего у тебя случилось-то, подруга? – с искренней заботой поинтересовалась новая знакомая. – Расскажи… Может, я помогу чем?
Лука приготовилась изобразить неприступность и гордость, но… открыла рот и рассказала все, кроме истинной причины аварии брата. Тайна собственного происхождения так и жгла сердце, а безобразную сцену, произошедшую ночью, буквально хотелось выблевать и забыть навсегда.
Муня слушала внимательно. Лишь один раз отобрала у рассказчицы кофе, выплеснула себе остатки в крышечку. Когда Лука замолчала, она посмотрела на нее как-то странно, помолчала и сказала медленно:
– Давай еще раз, и поподробней. Вот с того момента, про огонь… Что-нибудь раньше с тобой подобное случалось? Ну типа чудес?
Луке в голову закралась мысль, что новая знакомая немного не в себе. Она тщательно оглядела ее с ног до головы. От девахи разило респектабельностью, которую та тщетно пыталась прикрыть уличным прикидом. И веяло еще чем-то, чему девушка не могла пока дать название. Может, это и есть безумие?
– Понятно! Ты зависла! Требуется перезагрузка! – констатировала Муня. – Поехали!
И поднялась так стремительно, что Лука даже не успела понять, как термос оказался в рюкзаке, рюкзак – у нее на плечах, а она сама была схвачена за руку и потащена в сторону выхода.
Водила Муня классно. Легко перестраивалась, лавировала между машинами в таких узких пространствах, что у ни разу не катавшейся на мотоцикле Луки горло перехватывало от ужаса и восторга. Она так цеплялась за Мунину талию, что та пару раз двинула ее локтем под ребро и прокричала:
– Ослабь! Придушишь, дурная!
Мотоцикл – гладкий, с плавными обводами, рычащий, как крупный хищник, – зарулил во двор сталинского дома, остановился в подворотне, перекрытой решеткой. Мигнула красным глазком камера под аркой, что-то пискнуло, и створки разошлись. Глубоко рокоча, зверь с пламенным мотором вместо сердца вполз во внутренний двор. Лука, открыв рот, оглядывалась. Будто в другой мир попала. Здесь были разбиты маленькие газоны, на которых красовались альпийские горки и пламенели японские клены и еще какие-то небольшие деревца с листьями багрово-красными, как траурный бархат. Из аккуратной будочки спешил к ним охранник, которому Муня, приветливо поздоровавшись, бросила ключи от мотоцикла. Нетерпеливо притоптывая ногой, дождалась, когда Лука слезет с сиденья, снова схватила ее за руку и потащила в один из подъездов. За мощную дубовую дверь с увитым чеканным плющом кольцом, вверх по мраморной лестнице с ажурными перилами, игнорируя лифт, который выглядел слишком новым для этого полного истории дома.
Открыв затейливым ключом дверь, Муня с порога крикнула:
– Ма-а-ам? Ты дома? У меня гости!
Из просторной прихожей, которую, наверное, надо было бы называть величественным словом «холл», уходил в глубь огромной квартиры широкий коридор, вымощенный шикарным паркетом. По обеим сторонам скрывались за занавесями из какой-то бархатистой ткани, расшитой золотыми нитями, двери в комнаты. В полумраке нити загадочно посверкивали. Одна из портьер колыхнулась, выпустив даму в шелковом, расшитом райскими птицами халате и шлепанцах с помпонами. Несмотря на «домашний» стиль одежды, выглядела дама так, словно собиралась на посольский прием.
– Привет, девочки! – улыбнулась она, подходя и оглядывая Луку с головы до ног.
На мгновение той стало стыдно – за джинсы в булавках, за футболку со слюнявым зомби, за черные короткие ногти и встрепанную прическу. Но затем она вскинула голову, как норовистая лошадь, и посмотрела даме прямо в невероятной красоты голубые глаза. Дочь, видимо, удалась в нее.
– Меня зовут Этьенна Вильевна, – едва уловимо усмехнулась та, – но друзья Мунечки называют просто Этьенной. А ты?..
– Лука, – опередила ее Муня, – мы познакомились на кладбище, и она…
Дама приподняла ухоженную тонкую бровь, и дочь замолчала.
– В холодильнике полно еды, – улыбнулась ей Этьенна, – мне кажется, Луке не помешает перекусить и выспаться. Девонька, комната для гостей в твоем полном распоряжении!
Лука так растерялась от увиденного, что просто кивнула, напрочь позабыв о слове «спасибо». После бессонной ночи в голове шумело, видимо, оттого пространство стало играть с ней странные шутки – стены коридора кривились, золотые нити в портьерах показались раскаленными проволоками, а на многочисленных декоративных тарелочках на стенах, явно привезенных из разных стран, задрожали рисунки, будто намереваясь ожить.
Девушка отчаянно зажмурилась и потрясла головой, чтобы избавиться от морока.
– Есть и спать! – констатировала Муня, доставая из пузатого комода и кидая ей пушистые тапки. – Давай рюкзак, отнесу в комнату!
Лука повиновалась. Ее кроссы остались беседовать с Муниными берцами, стоя в шикарной зеркальной обувнице, а она сама отправилась на кухню, поразившую ее своими размерами, белой с золотом мебелью и огромным рабочим столом со встроенной плитой и варочной панелью, стоящим посередине.
Муня усадила ее за обеденный стол, который располагался в той части кухни, что когда-то была балконом. Сейчас отсюда, через панорамные рамы, дворик внизу был прекрасно виден и казался морем, в котором то тут, то там возвышались рубиново-зеленые островки.
После сытного завтрака, состоявшего из яичницы с беконом, блинчиков со сгущенкой и огромной чашки кофе с молоком и карамельным сиропом, Луке отчаянно захотелось спать. Во время еды Муня с разговорами не лезла, вот и сейчас молча вздернула ее за шкирку и отвела в просторную светлую комнату.
– Здесь, – она открыла белую дверь, – санузел с душем. Кровать и шкаф ты и сама видишь. Ложись давай. На тебе лица нет! Вечером подумаем, как тебе помочь!
И, развернувшись, собралась выйти из комнаты.
– Муня! – опомнилась Лука. – Спасибо!
Та легкомысленно махнула рукой и ушла, тщательно прикрыв дверь.
Лука упала на кровать. Рюкзак стоял рядом, и она нашарила в нем телефон, звук и вибрация в котором были отключены еще с утра. Увидев количество пропущенных вызовов, болезненно скривилась. Звонили родители. Брат. Подружки по универу. Даже один одноклассник, с которым у них когда-то что-то было. Вот ведь чудик!.. Сейчас все казалось пустым и ненужным. Была у нее, Луки, жизнь – и вдруг разбилась, как зеркало, да на такие мельчайшие осколки, не собрать. А где взять новую?
С этими мыслями она и уснула. Во сне хмурилась и постанывала, не проснулась, когда в комнату бесшумно вошла Этьенна Вильевна и остановилась у кровати, вглядываясь в гостью так, будто пыталась разыскать в тайнике тела – душу.
Зрачки хозяйки дома лунно блестели.

* * *

Сквозь сон Лука услышала, нет, почувствовала, как открылась дверь и в комнату проникло нечто, дышащее тяжело, натужно и страшно. Она враз вспомнила события прошедшей ночи и дня, обозвала себя идиоткой за то, что пошла в неизвестное место с незнакомой девкой, и едва не заорала от ужаса – попала в дом к монстрам, и один из них подбирается все ближе! Между тем чудовище запрыгнуло на кровать…
Матрас дрогнул под тяжестью…
Предсмертный хрип раздавался все ближе…
Лука зареклась носить футболки с изображением зомби. Отчаянно зажмурившись, она представляла, как склоняется над ней ужасная сопящая и хрипящая тварь, как вдруг щеки ласково коснулось что-то мокрое. С опаской приподняв веки, девушка обнаружила рядом два похожих на маслины глаза, умильно смотрящих на нее с черной бархатной маски.
– Ты кто? – с опаской спросила Лука.
«Монстр», дружелюбно хрюкнув, снова лизнул ее в щеку теплым языком и упал рядом, подставляя упитанное пузцо. Она помедлила, а затем потрепала пузцо, вызвав очередной каскад «предсмертных хрипов».
В комнату заглянула Муня.
– О, вижу, Семен Семеныч тебя уже разбудил! Плохая собака!
Семен Семеныч, при ближайшем рассмотрении оказавшийся мопсом, покосил на нее глазом, как бешеная лошадь, и утвердительно хрюкнул. Он был согласен называться плохой собакой, лишь бы ему продолжали чесать пузо!
– Классный! – сказала Лука, приподнимаясь на локте и разглядывая бежевое упитанное тело пса, отдохновенно раскинутые лапы и вяло шевелящийся хвост. – Семен Семеныч, значит? Будем знакомы!
– Его папа в клинику возил, клеща из уха вытаскивать, – сообщила Муня, заходя в комнату и садясь на кровать. – А то бы ты с ним раньше всех познакомилась: без его фейсконтроля ни один человек сюда не входит! Вставай давай! Чаю выпьем, и отвезу тебя кое-куда, познакомлю кое с кем. Ты к работе официантки как относишься?
Лука почесала в затылке. Универ, наверное, придется бросить, но Муня права – с чего-то надо начинать! Раз она теперь сама по себе…
На ее лице, видимо, отразилось нечто такое, что заволновался даже Семен Семеныч. Хотя, возможно, дело было в том, что она прекратила чесать его пузо.
– Да ты не дрейфь, подруга! – с сочувствием сказала Муня. – Все образуется! Бывало и хуже! Пойдем, с папой познакомлю!
Лука вымученно улыбнулась, потрепала собаку за бархатные уши и встала.
– Мунь, можно я душ сначала приму и переоденусь?
– Давай. Я тебя на кухне жду с чаем.
Услышав о чае, Семен Семеныч живо спрыгнул с кровати и потрусил в коридор.
Отца Муни звали Петр Васильевич Прядилов. Огромный бородатый дядька оказался интересным собеседником, правда, несколько громогласным. Лука за столом помалкивала, искоса разглядывая хозяина дома, думала, что вот так, наверное, и должны выглядеть оборотни в человеческом облике, и периодически дрыгала ногой – выпрашивающий печенье Семен Семеныч ласково покусывал ее за голень. Но, поскольку Этьенна Вильевна строго-настрого запретила кормить его со стола, собачий терроризм успеха не имел.
– Мам, мы пошли! – крикнула Муня, когда они обувались в холле. – Вернемся поздно!
Этьенна величественно вплыла в коридор. Даже в шелковом халате она выглядела королевой.
– Ты опять берешь своего Квазимодо? – уточнила она.
– «Кавасаки», мам, – укорила дочь. – Нет, мы прогуляемся, а обратно нас Вит довезет.
– Хорошо повеселиться! – улыбнулась Этьенна и скрылась за занавеской.
Из кухни раздалось довольное чавканье – тайком от жены Петр Васильевич угощал друга печеньем.

* * *

В неоновом свете белая футболка с изображением черепа, держащего в зубах алую розу, казалась голубоватой и сияющей. Лука, добавившая к образу черные джинсы – не те, в булавках, а запасные, и яркий разноцветный шарфик, образом осталась довольна. В закрытом клубе «Черная кошка», куда привела ее Муня, народ, похоже, любил черепа, розы и джинсы. Людей здесь было полно, всех возрастов, танцпол не пустовал, однако музыка по ушам не била, как обычно в подобных заведениях. На всем лежала печать респектабельности: на барной стойке из дерева цвета вишни, на стаканах с золотым тиснением по краю и толстым дном, на люстрах, тяжелых, бронзовых, с массивными абажурами густо-охряного цвета, и на мозаичном панно с оскалившейся пантерой, глаза которой загадочно мерцали изумрудным.
– Значит, завтра с утра придешь, оформишься, – говорил Луке управляющий клубом, невысокий черноволосый парень в бархатном пиджаке, ослепительно-желтой рубашке, джинсах и оранжевых кедах, которому можно было дать и двадцать пять, и тридцать пять лет, – вечером можешь приступать. Работаем с двадцати нуль-нуль до первых петухов, то бишь до трех ночи. Муня, она готова подписать соглашение о конфиденциальности?
– Я с ней поговорю, Антош, – пообещала та. – Вот сегодня же!
– То есть она еще не в курсе? – уточнил тот. – Тогда я ее в дневную поставлю!
Муня помялась, но голос ее прозвучал твердо:
– Будет в курсе!
Когда Антон ушел, Лука повернулась к подруге.
– Поясни, в чем отличие дневной смены от ночной?
– Элементарно, Ватсон, – засмеялась та, – ночью чаевых больше! Тебе деньги нужны?
Лука кивнула.
– Идем, познакомлю с друзьями, – сказала Муня, – вон они, обормоты, сидят, под Раисой!
– Раиса? – удивилась Лука.
Сразу представилась дородная тетка-буфетчица из университетской столовой, в белом фартучке и белой кружевной наколке в высоко взбитых фиолетовых волосах.
– Зверя видишь на стене? Вот ее все и называют Раисой! Только не спрашивай почему – повелось с незапамятных времен.
Друзей в компании Муни оказалось пятеро. Две девушки и три парня. Близняшки Оля и Юля даже одевались похоже. А вот парни кардинально различались. Александр, Саня, был невысоким крепким блондином с улыбчивой мордахой и взглядом прожженного бабника; Дмитрий, Димыч, – спокойным крупным шатеном в очках, как у Гарри Поттера, которые, несмотря на дорогую одежду в стиле casual, придавали ему вид полного фрика. Третий, Виталий, или Вит, худощавый брюнет с пронзительными голубыми глазами и резкими чертами лица, встретил Муню страстным поцелуем.
– А ты хорошенькая, Лука! – сообщил Саня, едва узнал ее имя. – Парень есть?
– Отстань, ей сейчас не до парней! – засмеялась Муня. – Возьмите нам мой любимый коктейль, а мы пока сгоняем на крышу, хочу кое-что ей показать.
Ребята понимающе переглянулись, а Лука напряглась – во всех разговорах, в самой атмосфере этого странного места она ощущала двойное дно, и ощущение было не из приятных. Во что же все-таки она вляпалась?
Мысль вернуться домой с повинной мелькнула и пропала, едва она вспомнила лицо говорящей о детском доме матери… Нет, не матери! И как теперь ее называть? Валентина Игоревна?
По кованой винтовой лестнице они поднялись этажом выше. Здесь был еще один зал, куда не доносилась музыка снизу. Полумрак, тяжелые красные шторы и диваны, обитые малиновым и коричневым плюшем, – сонный покой и скромное обаяние буржуазии. Пролетом выше оказалось темное помещение, где стояли вдоль стен запасные столы и стулья, какие-то ящики, пара холодильных камер. Отсюда наверх вела еще одна лестница, на этот раз обычная, деревянная. Муня, поднявшись по скрипучим ступеням, поманила Луку за собой.
На летней веранде, в которую переоборудовали располагавшуюся чуть ниже крышу соседнего дома, было пусто и прохладно. На небе висела почти полная луна, заливая землю жемчужным светом.
Положив ладони на холодный мраморный парапет, огораживающий веранду, Лука замерла от восторга: отсюда прекрасно просматривался старый город, мерцал огнями, подобно шкатулке с драгоценностями, где каждый дом в сиянии окон казался наборной бусиной, каждый фонарь – самоцветом, а красные и белые фары стоящих в пробках машин – разноцветными цепочками.
– Помнишь, я просила тебя рассказать о том случае с братом? Когда он руку обжег, а ты нет? – развернувшись к ней, спросила Муня. – Не из праздного любопытства и не по причине рецидива шизофрении спрашивала. Когда мне было пять лет, я упала с лестницы на даче – полезла на чердак, куда мама строго-настрого запрещала лазить, и наступила на подгнившую ступеньку. И знаешь что, я видела гниль в глубине дерева, но не придала этому значения!
– Как ты могла видеть гниль внутри ? – изумилась Лука. У нее появилось ощущение, что без сигареты в таком разговоре не обойтись, и она полезла в рюкзак за новой пачкой дешевого курева, купленной в каком-то ларьке еще утром.
– Сейчас покажу, – сказала Муня и наморщила нос, заметив пачку. – Подожди, не кури! Дай мне лучше руку и закрой глаза!
«С крыши сбросит?» – спросила саму себя Лука, но пачку уронила обратно в рюкзак и взяла Муню за руку.
– Глаза! – напомнила та.
Лука послушно прикрыла веки. Что она должна была увидеть в темноте под ними?
И вдруг поняла, что темноты нет. Мир расцвел танцующими всполохами, а стена дома, стоящего напротив, приблизилась так резко, что Лука вскрикнула и отшатнулась от парапета, вырвав руку из пальцев Муни.
Та хотела было что-то сказать, но промолчала, лишь раздраженно цокнула по плиточному полу каблучком. Лука тоже молчала. С испугом граничило крайнее любопытство. Она покосилась на луну, и в ее желтом глазе ей почудилась насмешка.
– Давай еще раз! – решительно сказала она. – Прости!
– Ничего, – улыбнулась Муня, – я понимаю. Доверься мне!
Лука вновь вложила пальцы в ее теплую ладонь и закрыла глаза. Мир расцвел дивным садом, которым она не успела налюбоваться, поскольку стена дома придвинулась, гостеприимно распахивая окна. За ними перемещались призрачные силуэты, внутри и вокруг которых переливались, как нефтяные пятна на поверхности воды, поля разного свечения – зеленого, голубого, оранжевого, багрового…
– Присмотрись к нему, – услышала Лука шепот Муни, – да, вон к тому, с темной сердцевиной. Через пару месяцев он покинет этот мир, правда, я еще не вижу как…
Оцепенев, Лука смотрела, как кандидат в покойники достает из холодильника палку колбасы и отрезает кусок себе и красному длинному облаку, вьющемуся вокруг его ног. Спустя мгновение перспектива изменилась – у облака появились уши, лапы, хвост и усы, а Лука откуда-то узнала, что это кот – сиамский трехлетка по кличке Бакс.
– А теперь правее, в другой квартире, золотистый легкий силуэт и голубая искорка внутри. Это молодая женщина, и она беременна, только пока не подозревает об этом! Когда узнает, разделит радость с мужем, видишь его в другой комнате? Ему бы аппендицит вырезать в ближайшее время, а то потом будут осложнения и придется долго лечиться… А теперь на этаж ниже… Видишь старушку внутри сиреневого сияния? Мы все так светимся, кто-то бледнее, кто-то ярче. И ты – тоже!
Лука широко распахнула глаза и переспросила:
– Мы? Кто – мы?
– Мы, – серьезно глядя на нее, ответила Муня, – ведьмы.

* * *

Держа сигарету в трясущихся пальцах, Лука слушала негромкий голос подруги. Та рассказывала о хранителях, что с незапамятных времен жили рядом с человеком, оберегая его от капризов природы, а природу – от слишком агрессивного вмешательства людей. Однако первоначальная цель хранителей, увы, спустя всего несколько человеческих поколений стала неактуальной, поскольку освоение новых территорий шло с ужасающей быстротой. И была заменена на более простую – сохранение тайных знаний о природе в частности и мироздании в целом.
– Человек так или иначе взаимодействует с миром, в котором обитает, – говорила Муня, – но это взаимодействие может быть куда глубже и обширнее привычного людям. Многие практики, сохранившиеся до наших времен, базируются на этих знаниях, используя, впрочем, собственную терминологию и философию.
– Ты как по книге читаешь, – с завистью заметила Лука и вышвырнула за парапет сигарету, скуренную до фильтра. – Значит, ты считаешь, что я – одна из… хранителей?
– Хочешь, я покажу, как тебя вижу? – мягко спросила Муня.
Лука храбро протянула ей руку.
Странное ощущение – наблюдать себя со стороны. Невысокую угловатую брюнетку с каре и неровно подстриженной косой челкой, с чуть вздернутым носом (хотелось бы, чтобы он был похож на нос Шарлиз Терон, но не сложилось), маленькими аккуратными ушами (на левом – три кольца и одна подвеска с черепушкой, на правом – два), с полными губами (слишком толстые!), в футболке с романтичным черепом, джинсах в обтяжку – внутри воронки густого сиреневого цвета с искрами: красными, белыми, синими и черными. В восприятии Муни воронка не выглядела пугающей, наоборот, она будто закрывала Луку от мира, оберегала, как скафандр – космонавта от холода открытого космоса. Чем дольше Лука смотрела в сиреневый, тем яснее видела, как искры разного цвета взаимодействуют друг с другом, смешиваясь в потоки, в которых явно есть какая-то логика. Вот только какая?
– Насмотрелась? – засмеялась Муня, отпуская ее пальцы.
Лука открыла глаза. Мир без великолепия потайных цветов показался скучным и пустым.
– Ты всегда так видишь? В смысле… постоянно?
– Нет, конечно. Только если сосредотачиваюсь. Моя мама, например, может делать это мгновенно и видит глубже, чем я! Я ведь только учусь…
– Учишься? – вытаращилась Лука.
– Конечно. Мама учит. Женщины рода Прядиловых издревле считались знатными ворожеями. Но ворожея, гадалка – просто глупые названия, данные людьми, не ведающими, о чем судят. На самом деле мы – Видящие.
– И я? – выдохнула Лука.
Муня покачала головой.
– Нет, ты – другая. При определенном навыке будешь видеть что-то из того, что вижу я. Но, скажем, предсказать смерть или скорую беременность не сможешь.
Лука почесала в затылке и вновь открыла пачку. И задала самый главный вопрос:
– А кто я?
К ее удивлению, подруга пожала плечами.
– Я пока вижу у тебя Дар… Неслабый такой Дар! Но как он себя проявит, не знаю!
– А какие еще есть ведьмы? Кроме Видящих? Парни что, тоже ведьмы?
Муня засмеялась.
– Парни – колдуны, но помни, это просто слова. Мы все – хранители. Среди нас есть медиумы, что общаются с душами мертвых. Юля с Олей Всеславские – потомственные медиумы, между прочим. Есть стихийники – управляют силами природы. Целители – лечат болезни на тонком плане бытия, не прибегая к лекарствам. Саня – потомственный целитель. Когда начнет практиковать, наверняка пациенты у него будут только женского пола… – Муня хихикнула и продолжила: – Алхимики – изобретают и производят зелья, которыми мы пользуемся. Димыч вот алхимик. Ужасно умный парень, между прочим! Его прапрадед служил еще у Алексея Михайловича!
– У какого Алексея Михайловича? – нахмурилась Лука.
– У какого… У Романова, ясное дело. У Божиею милостию Великого Государя, Царя и Великого Князя, всея Великия, и Малыя, и Белыя России Самодержца Московского, Киевского, Владимирского, Новгородского, Царя Казанского, Царя Астраханского, Царя Сибирского, Государя Псковского и Великого Князя Литовского, Смоленского, Тверского, Волынского, Подольского, Югорского, Пермского, Вятского, Болгарского и иных, Государя и Великого Князя Новагорода Низовской земли, Черниговского, Рязанского, Полоцкого, Ростовского, Ярославского, Белоозерского, Удорского, Обдорского, Кондийского, Витебского, Мстиславского и всей Северной страны Повелителя, и государя Иверской земли, Карталинских и Грузинских Царей, Кабардинской земли, Черкасских и Горских Князей, и иных многих государств и земель, восточных и западных, и северных, отчих, и дедовых, и наследника, и Государя, и Обладателя.
Сигарета выпала из пальцев Луки.
– Ты как все это помнишь? – спросила она.
Факт службы предка Димыча у Алексея Михайловича не так поразил ее, как царские титулы!
Муня снова засмеялась.
– Ну, во-первых, родную историю надо знать, подруга! А во-вторых, я на истфаке учусь! А ты?
– А я – на метеоролога, – неохотно призналась Лука. – Туда конкурс был самый маленький!
– Ух ты! – восхитилась Муня. – Будешь погоду предсказывать?
Лука усмехнулась.
– Хоть сейчас: завтра выпадет снег!
– Сдурела? – зябко поежилась та. На продуваемой ветром крыше было холодно. – Середина октября!
– Пойдем вниз? – Лука выкинула сигарету. – Хочу поближе посмотреть на этих… – она чуть было не сказала чудаков, но вовремя опомнилась: – …хранителей!
– Подожди! – остановила Муня. – То, что я рассказала, – информация не для обычных людей. Именно об этом будет сказано в Соглашении о конфиденциальности, которое тебе даст Антон. И пока ты не разбираешься, кто есть кто, лучше об этом болтать только с теми, о ком тебе точно известно!
– Да я только с тобой… – растерялась Лука. – Вот почему он уточнял про ночную смену, да?
– Да. Днем клуб работает как обычный бар, с бизнес-ланчами, деловыми ужинами и подобной ерундой. А с девятнадцати ноль-ноль вход только по спецприглашениям и после контроля штатных Видящих. Простых посетителей здесь не бывает.
Идя за Муней вниз по лестнице, Лука вдруг подумала, что на перепутье между обыденной жизнью и существованием, полным чудес, надо бы позвонить брату! Он, говнюк, конечно, психовать не будет по ее поводу, но попереживает. А для человека в постоперационной палате это не самое лучшее времяпровождение.
– Я сейчас! Брату позвоню только! – сказала она перед входом в зал, откуда доносилась музыка.
Кивнув, Муня направилась к друзьям.
Лука отошла в угол холла и набрала Артема, наблюдая за двумя дюжими охранниками в строгих костюмах, проверяющими наличие спецприглашений у гостей, и стоящей рядом с ними немолодой элегантно одетой дамой. Дама дежурно улыбалась входящим, но стоило ей повести бровью, как охранники смыкали строй и, дружно извиняясь, говорили, что мест нету!
– Бляхамуха! – раздался в смартфоне голос брата. – Ты, мля, сестрица, обалдела совсем? Предки землю жрут, чтобы тебя найти!
– Тем…
– Ты бы хоть на звонки отвечала, что ли? Или боишься, они тебя по навигатору отловят и под конвоем домой привезут?
– Тем…
– Ты…
– АРТЕМ!
– Ты чего орешь?
– Послушай… они тебе ничего не рассказали?
– Нет… А должны были?
Лука вздохнула так, будто собиралась окунуться в прорубь с ледяной водой.
– Мать мне сказала вчера, что я приемная дочь… Они меня из детдома взяли.
Голос предательски дрогнул. И мать – не мать. И брат – не брат… Сейчас скажет, я так и думал, прости-прощай!
В трубке надолго повисло молчание. Лука собиралась уже сбросить вызов, как услышала непривычно ласковый голос брата:
– Ты это… Не расстраивайся, слышишь? Нервный срыв у нее был сегодня, у мамы… Отец рассказал. Пришлось «Скорую» вызывать даже. Подумаешь, детдом… Мало, что ли, оттуда детей берут? Ты хоть и уродка, но моя сестра! Такой и останешься!
Сглотнув слезы, Лука уточнила:
– Уродкой или сестрой?
– Сестрой! – твердо ответил Артем. – Позвони отцу, а? Если с мамой не хочешь говорить?
– Не могу, – покачала головой она. – Ты скажи им сам, что со мной все в порядке, меня друзья из универа приютили на время. И что работу я уже ищу…
– А как же учеба? – удивился брат.
– Придумаю что-нибудь! – отмахнулась Лука. – Сам-то как? Не лучше?
– С утра-то? – хохотнул Темка. – Неа, не лучше. Отец сказал, мотороллер вдребезги, потому что на него машина из другого ряда наехала. Ладно, переживем как-нибудь, да?
По голосу было слышно, как сильно он расстроен.
– Конечно, переживем, придурок! – прикрикнула на него Лука. – Не сомневайся. Я тебе завтра позвоню, договорились?
– Договорились!
В трубке зазвучали гудки. Она улыбалась, слушая их… Уже не одна! Родственные узы важнее кровных – вот это откровение!
И вдруг чья-то тяжелая ладонь больно-пребольно шлепнула Луку по заднице. Так, что даже слезы брызнули!
Она развернулась и увидела высокого привлекательного брюнета с недобрым прищуром в карих глазах… Точнее, прищур был радостным – для самого брюнета, а вот окружающим явно не предвещал ничего хорошего.
– Офигел, орангутанг? – воскликнула Лука. – Больно же!
– А ты страстная! – беззастенчиво кладя ладонь ей на грудь, ухмыльнулся тот. – Новенькая? Неинициированная? Пойдем со мной – и ты познаешь райское наслаждение!
Луке неожиданно стало смешно. После произошедшего ночью многие вещи в жизни стали более важными, чем раньше, а другие, наоборот, потеряли цену.
– Отвали от меня, баунти, – фыркнула она и сбросила его руку, – не умеешь знакомиться с девушками – не начинай!
Обошла его и направилась в сторону входа в зал, но была грубо сграбастана и прижата к стене тяжелым горячим телом.
– Никуда ты не пойдешь, птаха, – дыша ей в лицо, сообщил незнакомец. – Если Найджел тебя выбрал, ты идешь с ним!
– Найджел? – Лука старательно отворачивалась от жестких губ, отправившихся гулять по ее лицу. – Это еще что за член?
– Умная птаха! – теснее прижался к ней парень, и она ощутила напряжение в его штанах. – Вот он – член Найджела!
– Какая неприятность, я его не чувствую! – пробормотала начавшая всерьез злиться Лука и укусила нахала за попавшийся первым подбородок.
Тот взвыл и так сжал ее запястья, что она чуть было не заорала от боли, как вдруг услышала холодный голос:
– Тебе лучше отпустить девушку!
Парень, назвавшийся Найджелом (точнее, его членом), застыл. Не торопясь выпустил Луку из-под пресса своего тела, развернулся. Та выглянула из-за его плеча.
За спиной брюнета стоял не уступавший ему в росте и габаритах давно не стриженный блондин, в чьих зеленых глазах и уголках кривящегося рта читалась явная насмешка. И если Найджел был одет с иголочки – дорогой костюм и туфли, массивные часы на запястье, вопящие отверстием open heart о собственной дороговизне, то этот казался выпавшим из сталкерской зоны – поношенные серые брюки с обилием карманов в самых неожиданных местах, брезентовая куртка, когда-то бывшая зеленой, увешанная значками и булавками, армейские ботинки, кожаные перчатки с обрезанными пальцами и, в довершение всего, плетеный рюкзак трогательного бежевого цвета с видами Венеции. Подобный мог бы принадлежать девочке из обеспеченной семьи, дважды в год выезжающей на заграничные курорты и с легкостью болтающей по-английски, но никак не парню с перебитым носом и таким выражением лица, что Лука побоялась бы сесть рядом с ним в общественном транспорте.
– Яр-р-р! – прокатал его имя на языке, как прокатный стан – лист железа, Найджел. – Кого я вижу! Водяная крыса покинула свои болота? Вижу, и рюкзачок сохранил?
В лице блондина ничего не изменилось, однако брюнет вдруг хэкнул и отлетел прямо под ноги охранников у входа.
– Что здесь происходит? – раздался взволнованный Мунин голос.
Лука посмотрела на блондина и улыбнулась:
– Спасибо за помощь!
Тот пожал плечами, развернулся, намереваясь выйти из бара, однако дорогу ему преградили охранники.
– Таким, как ты, закон не писан? – спросил тот, что постарше. – Любые разборки в «Черной кошке» и в радиусе пяти километров от нее запрещены!
– Гаранин! – Рядом с говорившим остановилась та самая дама, что «сканировала» посетителей у входа. – Ну почему, когда ты появляешься, всегда что-нибудь происходит?
– Выкиньте его прочь! – рычал из-за их спин удерживаемый вторым охранником Найджел. – Да отпусти меня, наконец!
– Яр! – подбежавшая Муня взяла блондина под руку. – Мы уже заждались! Ну почему ты всегда опаздываешь? Нина Васильевна, это я его пригласила… с Лукой познакомиться! Не сердитесь! Найджел первым начал!
– Ты же ничего не видела! – прошипел тот.
– Зато я видела, – пожала плечами Лука, – и даже ощутила твои невоспитанные лапы на себе! Не кипятись, баунти, а то совсем растаешь! Муня, пойдем за столик, познакомишь меня с моим спасителем!
– Да я!.. – попытался что-то сказать тот, но Муня незаметно лягнула его в голень.
– Идем!
И увела в зал.
Взволнованные ребята толпились у входа.
Увидев блондинистого бродягу, Вит нахмурился, однако ничего не сказал, а сестры Всеславские заулыбались.
– Ты коктейли нам с Лукой заказал? – между тем щебетала Муня, будто ничего не случилось. – Давай сюда! Яр, что будешь пить?
– Воду, – буркнул тот, явно не имея желания ни пить, ни общаться.
– Легко! – Муня сунула ему в руки невесть откуда взявшийся стакан с водой, а Луке – бокал с ручкой, в котором был напиток насыщенного желтого цвета, украшенный вишенкой и звездочкой кардамона. – Будьте знакомы! Лука, это Ярослав Гаранин, свободный художник… – При этих словах Саня захохотал, а «свободный художник» покачал головой. – А это Лука…
– Свободная художница, – невозмутимо подсказал Димыч.
В зал вошел Найджел, бросил на них мрачный взгляд и ушел вверх по лестнице, в зал с бархатными диванами, который Лука про себя прозвала «Сумеречным».
– Чего он к тебе пристал? – спросил Вит и, поморщившись, добавил: – Хотя и так ясно! Держись от этого психопата подальше, Лука! Парень двинулся на черной магии, считает себя офигеть каким экспертом в этой области… Ну и, соответственно, решил, что с такими умениями он неотразим для женщин!
– Справедливости ради замечу, что многие женщины считают его неотразимым! – улыбнулся Димыч.
Лука почувствовала к нему невольную симпатию. Ей импонировали спокойствие, невозмутимость и своеобразное чувство юмора алхимика.
– Дуры они! – пригорюнилась Муня. – Не жалеют ни красоты своей, ни здоровья…
– То есть? – уточнила Лука. – Он – садист, что ли?
– Это как водится, – Саня не улыбался, – только ходят слухи, что, потеряв от него голову, они соглашаются участвовать в каких-то его обрядах, а после меняются… Сам не видел и не лечил, но о таком слышал.
Лука переводила недоуменный взгляд с одного на другую. А еще отчаянно старалась не коситься на рюкзачок Яра, который тот поставил рядом с собой. Трогательный такой рюкзачок.
– В каких еще обрядах? – спросила она.
– Ты совсем новенькая, что ли? – вдруг подал голос Гаранин. – Вообще несмышленыш!
Лука тихонько зашипела от раздражения. Ну и что, что несмышленыш! Обязательно каждый раз носом тыкать?
Муня успокаивающе обняла ее за плечо. Пояснила для Гаранина:
– Еще утром она о себе ничего не знала. И о нас…
Свободный художник одним глотком выдул воду, легко поднялся, прихватив рюкзак.
– Мне пора! Муня, спасибо, что прикрыла! Всем пока!
И задумчиво пошел прочь, будто понятия не имел, куда направится.
Оля и Юля с явным сожалением смотрели ему вслед. Лука тоже кинула взгляд. Интересно, какой он, этот Гаранин, там, в глубине, под маской невозмутимости и насмешки?
– Дурацкое имя – Найджел! – ощутив паузу в разговоре, опомнилась она. – Неужели мама с папой наградили?
– Да он такой же Найджел, как я – принц Уэльский и герцог Виндзорский, – улыбнулся Саня, – Георгий он. Он же Гога, он же Гоша, Юра, Гора, Жора… Георгий Паршонков к вашим услугам!
– Найджел Паршонков звучит лучше! – укорил Димыч. – Уважительнее…
– Респектабельнее… – подхватил Саня.
– И вообще звучит гордо! – довершила Муня. – Но пить за это мы не будем!
– Не будем! – улыбнулся Вит и поцеловал ее. – Ты у меня – умница!
Лука смотрела на них, целующихся, позабыв обо всем, и не ощущала зависти. Как говаривала бабушка, которая теперь оказалась неродной: «Будет день – будет пища!» Не до парней ей сейчас, ох, не до парней!

* * *

Утром следующего дня неожиданно выпал снег. Лука опоздала на учебу и, пока автобус стоял в пробке, щедро посыпаемый белой крупой, ломала голову над тем, как она будет совмещать дневное обучение и работу до середины ночи. У входа в универ ее ждал отец. Полный, начинающий лысеть мужчина нервно переминался с ноги на ногу, смахивал снежинки с плеч и отирал лицо клетчатым платком. Хотела было прошмыгнуть мимо, накинув капюшон толстовки и низко опустив голову, но стыдно стало не по-детски. Поэтому она остановилась, глубоко вдохнула и подошла.
– Привет!
– Лунечка! – отец всегда звал ее ласково – Луня, Лунечка. – Возвращайся домой, а? Прости мать, не в себе была… Ты же знаешь, как она о Темке мечтала!..
Сказал – и запнулся, поняв, что ляпнул что-то не то. Валентина Должикова действительно страстно мечтала о собственном ребенке. Не переставала мечтать, даже когда они с мужем решили, что сделать ничего нельзя, и взяли из детдома девочку. Неожиданная беременность, случившаяся с ней в тридцать девять, оказалась настоящим чудом и для нее, и для врачей.
– Вот-вот… – недобро ответила Лука, уставившись в асфальт.
Обида в душе вновь вскипела кислотой… Гадкое ощущение, будто разъедает тебя изнутри, жжет… Но плакать нельзя! Она сильная и самостоятельная личность! Сама по себе!
– Не вернешься? – тяжело вздохнув, констатировал отец.
Как-то так случилось, что Луку всегда понимал лучше он, чем мать, хотя дома бывал не часто, ведь водители-дальнобойщики живут дорогой.
– Нет, – покачала она головой, ощущая, как сердце разрывается и от обиды, и от жалости к отцу. – Мне друзья помогли на работу устроиться, как деньги получу – сниму комнату. Ты не переживай за меня, – не сдержав порыв, она тронула его за плечо, – я справлюсь!
– Мать прости? – попросил отец и зачем-то полез в карман. – Она места себе не находит.
Лука промолчала. Лишь подняла на него изумленный взгляд, когда он сунул ей в пальцы несколько крупных купюр и прикрикнул грозно:
– Не вздумай мне нос воротить! Деньги всегда нужны, а я тебе – отец как-никак! «Никак… никак… никак…» – эхом отозвалось в голове. Луке стало совсем горько, и, схватив деньги и чмокнув отца в щеку, она бросилась ко входу в универ, желая стать маленькой, как мышка, а лучше – вообще невидимкой!
– Не пропадай! – крикнул отец вслед.
И его слова будто спустили с цепи бешеных псов – дни.
Спустя две недели работы во вторую смену в «Черной кошке» и учебы Лука поняла, что не справляется. Она хоть и училась спустя рукава, знала – какой-никакой диплом нужен, а сейчас понятия не имела, как решить эту проблему. Спать хотелось невыносимо и постоянно… Нынче утром, забив на универ, она продрыхла до двенадцати в обнимку с Семен Семенычем. Пес признал девушку за свою и теперь ночами кочевал из постели в постель, оглашая тихую квартиру потусторонними хрипами.
С трудом поднявшись, Лука приняла душ и выползла на кухню, надеясь никого не встретить – хоть и были родители Муни душевными людьми, она их стыдилась, отчаянно пытаясь найти хотя бы комнату стоимостью чуть меньше половины еще не полученной зарплаты. Но пока ничего не получалось.
К сожалению, Этьенна Вильевна и Петр Васильевич, сидя на кухне, кушали кофей. Хозяин дома был преуспевающим офтальмохирургом, владельцем клиники, и мог себе позволить иногда в полдень откушать кофей дома, а не на работе.
– Ты чего такая смурная, Лука? – густым басом спросил он и подвинул ей изящный кофейник, украшенный золотой росписью.
К кофейнику полагались такие же чашки и молочник, полный густых сливок. Лука, дувшая молоко дома прямо из пакета наравне с другими членами семьи, смотрела на все это, как ребенок, впервые попавший в зоопарк.
– А кстати, почему Лука? – добавила Этьенна, разглядывая Луку своими прекрасными глазами. – Это же мужское имя?
– А мне нравится! – пожала плечами та. – Лучше звучит, чем Луша!
– Лу-ша… Лу-ша… – прогудел, как мохнатый, на что-то там севший шмель, Петр Васильевич, – пожалуй, ты права! Лука звучит лучше! Так чего такая смурная, Лука с мужским именем?
Сама от себя не ожидая, Лукерья призналась в том, что придется бросить учебу ради работы. И даже прощения попросила, что так долго стесняет их семью своим присутствием, – откуда только словеса такие взялись, не иначе мудрый Семен Семеныч нашептал ночью!
– Бросить учебу? – всплеснул руками Петр Васильевич и посмотрел на жену. – Эленька, какие глупости! Ну придумай что-нибудь! И, кстати, где мои очки опять?
Как и большинство сапожников (без сапог), офтальмохирург Прядилов носил очки, более того, обожал их, а в любимых души не чаял. Но постоянно терял.
– Дорогой, ты прав, – похлопала его по руке супруга и укоризненно посмотрела на Луку. – Девонька, учиться нужно, просто необходимо! Сейчас… Петя, принеси мою сумочку! А после займемся твоими очками…
Стокилограммовый Петя легко, словно стратегический бомбардировщик, взял низкий старт и спустя пару минут вернулся с бордовым кожаным ридикюлем.
Из ридикюля была извлечена миниатюрная записная книжка, листая которую Этьенна глубокомысленно поинтересовалась:
– А как зовут твоего ректора?
– Чего? – вытаращилась Лука.
Этьенна Вильевна хмыкнула. Взяв смартфон, набрала номер.
– Старый знакомый, – пояснила она, мило улыбаясь мужу, – в этой записной книжечке у меня только старые и добрые знакомые! Например, некий Петя Прядилов, студент третьего курса меда!
– Хороший парень? – заулыбался Петр Васильевич.
– На первое свидание притащил мне букет аптекарской ромашки, – усмехнулась Этьенна, – и прочитал лекцию о тибетских целебных травах!.. Алло, Мурзик? Здравствуй, Мурзик! Тысячу лет, тысячу зим тебя не слышала!
– Мурзик?! – нахмурился Прядилов.
Лука навострила уши. Что это за Мурзик, способный решить проблемы с учебой?
– Да ты что? – щебетала между тем в трубку Этьенна Вильевна. – Сейчас? В Лондоне? На конференции? Как я тебе завидую… Это низкое небо, этот моросящий дождь – какая прелесть! – Она засмеялась, будто колокольчики звенели. С каждым новым колокольчиком Петр Васильевич мрачнел все больше. – Нет, Мурзик, не приеду! Во-первых, много лет прошло, дорогой мой, мы уже не те, и то время не вернуть. Во-вторых, муж меня сильно ревнует, боюсь, как бы не убил, – со смехом косясь на ревнивца, продолжала Этьенна, – а в-третьих, я к тебе с просьбой насчет своей протеже… Да… Именно так… Имя? Лука, как твое полное имя?
– Должикова Лукерья Павловна, – растерянно сказала Лука.
– Должикову Лукерью Павловну необходимо перевести на заочное… Ну… так надо, ты же понимаешь? Мурзик, ты чудо! Вернешься, позвони мне, приглашу в гости, познакомлю с домашними, договорились? Что мне привезти? Привези тепло и дождь, я так их люблю! Все, Мурзик, целую! Пока-пока!
Положив смартфон на стол, Этьенна взяла мужа за руку и приложила ее ладонью к своей щеке.
– Петя, улыбнись! Ты – единственный и неповторимый мужчина в моей жизни.
– Правда? – расцвел Прядилов.
– Правда! – Этьенна, не стесняясь Луки, поцеловала его в ладонь. – Но это вовсе не отменяет моего прошлого! – строго добавила она и перевела взгляд на гостью. – Съезди в университет, зайди в деканат, напиши заявление о переводе на заочное. Не забудь взять учебную программу и расписание экзаменационных сессий. Если будут вопросы, скажи, что Анатолий Анатольевич разрешил.
– Анатолий Анатольевич? – совсем растерялась от ее напора Лука. – А кто это?
– Анатолий Анатольевич Ширяев, ваш ректор, – засмеялась Этьенна. – Начальство надо знать!
– Буду! – пообещала Лука и поднялась.
Выходя из дома, Лука думала о том, что судьба явно тасует карты из ее, Луки, колоды. Одни выкидывает, другие добавляет. Какая будет следующей?

* * *

Вечером ее подозвал один из барменов, Макс.
– Слышал, тебе жилье нужно? – спросил он.
Лука вздохнула.
– Скажи сразу, сколько? – попросила она. – Я больше тринадцати платить не смогу!
– Десять, – улыбнулся Макс, – но с условием!
– Не подойдет! – ощетинилась Лука. – Плавали, знаем!
И отвернулась, собираясь уходить.
– Да ты постой, бешеная! – хмыкнул Макс. – Это не то, о чем ты подумала! У меня тут неподалеку бабушка живет. Квартира большая, двухкомнатная. Бабуля уже старенькая, больше девяноста ей. Предки мои в область перебрались, а я к ней часто заходить не успеваю – работаю в двух местах. Если согласишься, попрошу тебя за ней присматривать – убраться там, когда надо, продукты купить, врача вызвать… Справишься?
– Неужели сложно за такие деньги жильца найти? – удивилась Лука. – Даже с твоими условиями?
– Есть еще один фактор, секретный, – усмехнулся парень, – бабуля моя, как ты можешь догадаться, из наших. В свой дом обычного человека на порог не пустит. Короче, ты согласна или нет?
– Согласна! – решилась Лука. – Только вдруг твоей бабуле мой светлый образ не понравится? Ну там черепа, ногти черные?
– Она у меня не кисейная барышня, – Макс протянул ей бумажку с адресом, – ты зайди к ней завтра часиков в десять утра. Познакомься. Если все сладится, можешь сразу переезжать.
– Ок, спасибо! – кивнула Лука, но спохватилась: – Только ведь я зарплату еще не получала, а с чаевых столько не наберется.
– Договоримся! – махнул рукой Макс. – Главное, своя девчонка!
И каждый занялся своим делом.
Луке нравилось работать в «Черной кошке». Нравилась атмосфера тайны, мистический антураж, странные, краем уха услышанные разговоры, в которых она пока ничего не понимала. Но больше всего нравилось, что она работает на себя, точнее, на свою самостоятельность.
К счастью, с того вечера Найджела, прости господи, Паршонкова она больше в клубе не видела. Компания Муни собиралась здесь почти каждый день, и каждый раз Саня пытался ухаживать за Лукой. Это выглядело смешно, потому что Лука мухой носилась от столика к кассе, от кассы к барной стойке и оттуда опять к столикам. Иногда, когда клиентов было мало, у нее выдавалась минутка посидеть с друзьями и выпить кофе, но в основном они приходили в такое время, когда в клубе народу было полным-полно. В этот вечер, увидев Муню, Лука рассказала ей о предложении Макса, и подруга его одобрила.
– В нашей среде об Анфисе Павловне Беловольской легенды ходят! Сильная ведьма, потомственная стихийница! Правда, давно уж не практикует. Вот бы ты ей понравилась! Может, она тебя бы научила чему-нибудь!
Лука пожала плечами. С тем, что она, оказывается, ведьма, девушка уже как-то смирилась, но к остальному «волшебству» продолжала относиться с опаской.
На следующий день в назначенное время Лука, волнуясь, подходила к дому, стоящему через дорогу от «Черной кошки». Мелькнула какая-то мысль и пропала. Анфиса Павловна представлялась Луке грузной старухой с клюкой и зоркими, несмотря на возраст, глазами.
К ее удивлению, дверь открыла старушенция – божий одуванчик, подслеповато щурясь сквозь толстые стекла очков. Седые, подстриженные в каре волосы были аккуратно уложены и прихвачены коричневым блестящим гребнем.
– Я от Макса… Максима то есть! – набрав в грудь воздуха, выпалила Лука.
– Входи, иллюминация, – хихикнула старушка, – не стой на пороге!
Войдя и сняв куртку, девушка недоуменно оглядела себя – вроде футболку надела приличную, с воющим на луну волком, а не с какой-нибудь зубастой тварью, и даже причесалась. В каком месте она иллюминирует?
– Садись, чаю попьем, – сообщила старушенция, проведя ее на чистенькую кухню. – Коли не сбежишь от моих вопросов, я тебе комнату покажу. А коли комната понравится – останешься жить!
– Как у вас много «коль»! – пробормотала Лука и послушно села на табуретку, спрятав руки с черным маникюром под столешницу.
– Ну так годков мне много, умом слаба стала, – по-доброму улыбнулась Анфиса Павловна, выставляя на стол чашки из голубого фарфора, молочник и хрустальную вазочку с конфетами. – Люблю с людьми поболтать – в старости это уже радость, а не необходимость. Как тебя зовут?
– Лука! – с вызовом ответила Лука.
– А имя-то мужское? – Старушка, посмотрев на нее поверх очков, покачала головой. – Чем аргументируешь выбор, иллюминация?
– Нравится мне! – признала Лука. – Лучше, чем Луша или Луня, звучит. Загадочно и… сильно!
– Сильно – это сильно! – фыркнула Анфиса Павловна. Разлила янтарный чай, взялась за молочник. – Будешь с молоком?
Лука наморщила нос, но спохватившись покачала головой:
– Нет, спасибо!
– Ты мне руки-то свои покажи, – вдруг сказала старуха.
Лука молча вытащила руки из-под стола. Ну все. Углядит бабка черный маникюр – пиши пропало!
– Черный – вовсе не цвет смерти, – улыбнулась та и налила себе молока в чашку, – это цвет земли. Прах в землю хоронят – вот и стали люди черный считать цветом печали. А ведь оттуда жизнь на земле идет – от земли, воды, огня и ветра.
На миг почудилось Луке, будто поднялись вокруг старушки сиреневые стены, внутри которых выглядела пожилая женщина совсем по-другому – высокой черноволосой красавицей. И вдруг она вспомнила, как держала ее за руку Муня на крыше бара, показывая то, что видят ее глаза. Вспомнила и этот дом, и увиденных воочию жильцов, и сияние, источаемое этой самой Анфисой Павловной!
Когда она пришла в себя, хозяйка, сидя напротив, пила чай мелкими глотками и внимательно смотрела на Луку.
– В следующий раз постарайся воспоминание перевести в действительность, – строго сказала она, – иначе так и будешь обрывки видеть, а не картину целиком. Вижу, ты неученая совсем? Родители с тобой не занимались?
– Нет у меня родителей! – Лука расплескала чай из только что поднятой чашки и поставила ее на место. – И учить меня некому!
– Редкий случай, – спокойно заметила Анфиса Павловна. – Обычно наши все потомственные, да ты, наверное, и сама заметила.
Лука кивнула.
– Пойдем, комнату покажу, – поднялась хозяйка. – Бука ты, но мне нравишься. Да и потенциал хороший, Макс-то мой в астрологию подался, гороскопы, вишь, составляет, озорник, вместо того чтобы серьезными вещами заниматься. А мне уходить, знание не передав, нехорошо… Ну да чего это я вперед паровоза… Погляжу сначала, как ты полы моешь! И моешь ли вообще!
Комната была просторной, с большим окном, выходящим во двор. Под окном стоял диван, у стены – ореховый трехстворчатый шкаф, явно старинный, рядом – письменный стол из современных и, совсем уж ни к чему, черное офисное кресло. На полках вдоль торцевой стены теснились книги с разноцветными корешками.
– Ну как? – поинтересовалась Анфиса Павловна. – Подходит девушке с мужским именем?
Лука ступила в комнату осторожно, как кот на чужую территорию. Ощущение, шедшее от стен, ей понравилось – здесь было спокойно и светло, и дело вовсе не в тихих соседях и достатке освещения!
– Подходит! – Она выглянула в окно. – Только, Анфиса Павловна, вы мне говорите, пожалуйста, что нужно для вас сделать, потому что я не знаю что!
– Конечно, буду говорить, – заулыбалась старушка. – Когда переедешь-то?
– Да прямо сейчас и перееду! – Лука вышла в коридор и вернулась со своим рюкзаком. Бросила его на кожаный «стул босса». – Вот, переехала!
Брови Анфисы Павловны впервые поползли вверх. Однако она ничего не сказала, лишь махнула рукой, зовя за собой.
– Ванная… Вот эту полочку можешь занимать, а сюда полотенца вешать. Туалет… ну здесь как при коммунизме, все общее. Моя комната.
Комната хозяйки не уступала размерами предыдущей. У стены располагалась кровать на металлических столбиках с шишечками в навершиях. На ней – белое кружевное покрывало и три уложенные друг на друга подушки, накрытые дивной красоты накидушкой, вышитой по всей поверхности гладью. Такими же салфетками, на которых цвел волшебный сад, были укрыты два массивных комода, стоящие рядом. В простенке между узкими шкафами висело зеркало в старинной деревянной раме, под ним, на тумбочке, стояли иконы и лежали церковные свечки. Пахло чистотой и немного – нагретой солнцем пылью.
– Ключи, – Анфиса Павловна положила в ладонь Луке связку, – деньги на продукты, список, что нужно купить. Я консервативна, продукты одни и те же пользую. Так что список не выбрасывай, покуда наизусть не выучишь.
Лука молча смотрела на нее и думала, как хорошо, что бабулька оказалась такой простой и сложной одновременно. Но сложность ее лежала где-то за гранью, там, куда Лука заглянула пока одним только глазком, а вот простота была здесь – в этих ключах и списке, в чистенькой комнатке, пахнущей благородной старостью, в неожиданных ремарках.
– Чего глазеешь, иллюминация? – засмеялась Анфиса Павловна.
– Пакет дайте… для магазина! – смутилась Лука и пошла доставать из рюкзака тапочки, подаренные ей Муней.
Непорядок в доме в обуви ходить!

* * *

Несмотря на ершистый характер Луки и спокойно-язвительный Анфисы Павловны, соседки зажили душа в душу. Пожилая дама действительно оказалась неприхотливой – она любила свежие продукты, в основном кисломолочные, чистые полы и… дорогой алкоголь.
Когда Лука с первой получки купила банку красной икры, сервелат в нарезку и бутылку вина, Анфиса Павловна с доброй улыбкой отобрала у нее бутылку и поставила под мойку, к мусорному ведру. После чего достала из буфета нехилую круглую бутыль, украшенную виноградной лозой.
– Человек есть то, что он ест и чем периодически напивается! – сообщила она, открывая золоченую пробку, которой можно было легко убить в висок, и разливая по хрустальным пузатым бокалам жидкость ярко-янтарного цвета. – Не лей в себя всякий контрафакт, иллюминация, пользуй только старые добрые напитки!
– Ух! – выдохнула Лука, отпив из своего бокала. – Ничего не поняла, кроме того, что это было круто!
Анфиса Павловна любовно намазывала бутерброд с маслом икрой. Для этого был извлечен на свет странный ножичек с тупым закругленным концом и рукоятью, похожей на раковину.
– Лимончик вот, заешь! – посоветовала она. – Считается, что клубника оттеняет вкус шампанского, соленый огурец – водки, а лимон – коньяка.
– Да? – искренне удивилась Лука.
В ее семье пили без изысков – пиво по выходным, водку по праздникам, заедая чем придется, в основном докторской колбасой.
– Учить тебя и учить жизни, иллюминация, – вздохнула Анфиса Павловна.
Янтарный напиток, несмотря на легкость пития, знатно шумел в голове.
– Почему вы меня так называете, Анфиса Пална? – набравшись наглости, уточнила Лука. – Ладно бы я вся стразами была усыпана, от макушки до кроссов!
Старушка хмыкнула.
– Видишь ли, девонька, я уже стара, глаза меня подводят, несмотря на бинокуляры мои, потому частенько пользуюсь тем, что мы называем периферическим зрением. Но это не то зрение, про которое написано в учебниках для медицинских учебных заведений!
– Мы? – уточнила Лука.
– Хранители, – кивнула та. – Тебе случалось когда-нибудь смотреть на периферический мир?
Лука вспомнила, как Муня показывала ей пространство, ноздреватое, как свежий хлеб, в котором ясно видна каждая дырочка, трещинка, вмятинка.
– Да, наверное, – засомневалась она.
– Тогда ты знаешь, как много там света и… вообще всего. Молодым ведьмам и колдунам сложно привыкнуть к такому изобилию, да и организм адаптируется не сразу, вот почему они не могут долго смотреть. А я, старая и подслеповатая, могу, чем и пользуюсь. У тебя сильный Дар, Лука. Правда, он дремлет. Но однажды пробудится. Я его вижу как, – она хихикнула, – новогоднюю елку, обмотанную сразу несколькими разноцветными гирляндами.
– А как пробуждается Дар? – заинтересовалась Лука, уминая колбасу.
Анфиса Павловна снова наполнила бокалы. Впрочем, «наполнила» – неправильное слово. Она разливала по чуть-чуть, на самое донышко, затем грела бокал в ладонях, покачивая в нем напиток, подносила к носу и нюхала, как лучшие духи. И только после этого дегустировала. Поневоле Лука попыталась повторить этот цирковой номер. Странный аромат щекотал обоняние, и это было… волнительно.
– У всех по-разному, – задумчиво ответила старушка, поставив бокал, – кто-то переболевает, как гриппом, с высокой температурой и насморком, кто-то вещи оживляет, кто-то видит в лужах другие миры…
– А у меня было в детстве… – вдруг решилась Лука.
Никогда и никому не рассказывала, а тут решилась. То ли из-за вкуса, цвета и запаха колдовского напитка из бутыли с виноградной лозой и двумя буквами Х и О, то ли из-за личности квартирной хозяйки.
– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовалась та, – расскажешь?
– А вы смеяться не будете? – уточнила Лука.
Старушка, полуобернувшись, посмотрела на форточку. Та вдруг стукнула, открывшись. В кухоньку влетел свежий ветер – сильный и влажный, дунул Луке в лицо, будто старый друг, любящий подшутить, а затем… поднял со стола бокал с остатками коньяка и сунул ей в пальцы. Лука махом выпила остатки и со стуком вернула бокал на стол.
– Понятно, смеяться не будете! – сказала она. – Вы как про лужи сказали…
И она поведала домохозяйке и о луже, и о головастиках, и об огне в печке. Не призналась лишь в последнем эпизоде, в результате которого брат попал в больницу, а мотороллер – на свалку. Застыдилась…
Анфиса Павловна слушала внимательно. Когда Лука закончила говорить, разлила по последней и убрала бутыль обратно в буфет. Потянулась к колбасе, но передумала, намазала еще один бутербродик икоркой и сказала как ни в чем не бывало:
– Когда во мне пробуждалась стихия огня, я спалила сарай… Ночевала там с одним парнишкой, от его ласк совсем голову потеряла… едва успели выбежать! Ох и досталось мне потом от мамки!
– За что? – удивилась Лука.
– За то, что себя не контролировала. Стихия – она и есть стихия. Дикая, необузданная. Мы, стихийники, можем управлять ею, подчинив себе. Это как дикого зверя укротить: коли он признает в тебе хозяина – будет слушаться, коли нет – погрызет и тебя, и твоих близких!
Девушка отвела глаза. Старуха была права. Не разозлись Лука тогда на Артема, кулак ветра не сбил бы его мотороллер!
– А как это – подчинять?
– Для начала надо учиться контролировать свои мысли. Думаешь, это просто такие тараканы безобидные в голове? Нет, иллюминация, к сожалению, это не так. Если бы стихийники себя не контролировали – мы жили бы в мире бесконечных ураганов, наводнений и смерчей. Можно сказать, что мы – одни из самых опасных Хранителей, ведь разрушения, которые могут случиться из-за нас, носят глобальный характер!
Лука вдруг вспомнила, как бушевала гроза в ту ночь, когда она металась по комнате, мучимая виной. Неужели это из-за нее так ярились молнии и лил дождь?
– А я – стихийница? – с замиранием сердца спросила она.
– Похоже на то! – задумчиво протянула Анфиса Павловна. – Но пока ты воздух не почувствуешь, ничего нельзя сказать наверняка. Ты ведь не чувствовала еще?
– Нет, – спустя еле заметную паузу ответила девушка.

* * *

Несмотря на репутацию модного клуба, публика в «Черную кошку» приходила такая разная, что Лука иногда диву давалась. Конечно, всех посетителей объединяла принадлежность к «периферическому миру», как называла полную чудес и магии реальность Анфиса Павловна, однако внешне они могли сильно различаться. В этот вечер в зале было многолюдно, но девушка, вышедшая в свою смену, сразу обратила внимание на столик в углу, за которым примостились трое здоровых мужиков. Таких здоровых, что она решила – это профессиональные культуристы, тем более что накачанных бицепсов и мощных грудных мышц в разрезах футболок в обтяжку те вовсе не скрывали.
Пока Лука принимала заказ у бородатого блондинистого громилы с веселыми глазами, остальные переговаривались, обращая на официантку внимания не больше, чем на пепельницу.
– Прикинь, Адрианыч, расширяли новое кладбище, копали яму под фундамент крематория, а обнаружили могильник… В незапамятные времена кто-то кого-то туда захоранивал. Пока инспекция из архитектурного надзора, пока экспертиза, туда-сюда, могильник-то открытый стоит… – говорил недоброго вида дядька, с руками, покрытыми разноцветными татуировками.
– Нехорошо, – покачал головой второй. – И не освятили место-то?
– Да вроде нет, в том-то и дело! Все еще разбираются!
– Ох, чую, доразбираются! Придется нам вмешиваться! – заметил бородач, взмахом руки отпуская Луку с заказом.
Уходя, она запоздало удивилась, как он включился в беседу, ведь не слушал вовсе разговор соседей по столику, обсуждая с Лукой меню.
Вспомнила об этом уже поздно ночью, когда большинство посетителей ушло. За прошедшее время Лука успела полюбить эти моменты тишины и покоя, приглушенный свет, загадочное мерцание глаз Раисы.
«Привет, придурок, как дела?» – присев за барной стойкой, написала она брату, не сомневаясь в том, что получит ответ.
Артемка и в больнице умудрялся ночами сидеть в интернете, отсыпаясь днем, как сова в дупле. Совсем скоро его должны были выписать домой: долечиваться, пить витамины и передвигаться на костылях.
«Опять пашешь, дурында? – ответил брат. – Найди себе там богатого парня и выходи замуж!»
Рукалицо. «Много ты понимаешь в богатых парнях!»
«Нет, тебе что, правда нравится пахать???»
«Мне нравится ни от кого не зависеть!»
«Дома лучше, Лука. Может, вернешься?»
«И не подумаю, Тем. Как нога? Что врачи говорят?»
«Пару лет похромаю. Потом вроде пройдет».
– Черт! – чертыхнулась вслух.
Макс, бармен, удивленно посмотрел на нее. Она покачала головой, мол, все нормально. И вдруг подумала о Сане Логинове, который, по словам Муни, был потомственным целителем. А если попросить его о помощи?
«Ладно, придурок, спать ложись! Поздно уже! Утренний обход проспишь!»
«Ха! Я его всегда просыпаю!»
Улыбаясь, Лука убрала телефон в карман фартука. Еженощные разговоры с братом ни о чем по электронным каналам связи были той тонкой ниточкой, по которой ее сердце получало хоть какое-то тепло извне.
Последние посетители разошлись. В зале бесшумно сновали две уборщицы, в серых комбинезонах похожие на привидений.
– Иди домой, – сказал Максим, – бабуле привет!
– Утром передам, – зевнула Лука, – до завтра!
Великое дело – работа рядом с домом! Всего-то надо выйти из клуба, обойти дом, в котором он располагался, и перейти на другую сторону улицы.
Поднявшись на свой этаж, Лука достала ключи и приготовилась открыть дверь, как вдруг услышала сверху голоса и странный звук, похожий одновременно на плач ребенка и истошный вой машины «Скорой помощи». Звук был настолько неприятным, что у нее волоски поднялись вдоль позвоночника.
– Вот тварь… – сказал мужской голос. – И что с ним делать?
– Да пристрели ты его!
– С дуба рухнул? Может, ветеринарку вызывать? Пусть поймают и усыпят?
– Давай его курткой накроем – и на балкон! Авось успокоится!
– Ты глянь на него, сам к нему подойдешь?
Лука убрала ключи и тихо поднялась по лестнице. Перед одной из дверей на четвертом этаже стояли два дюжих полицейских, хрупкая девушка в пальто и заплаканная дама в халате и шлепанцах.
– Он уже плох совсем был в последние дни… – всхлипывала дама. – Я приходила их с Баксиком кормить, близких-то у них нет никого… Баксик вообще ласковый, а тут как с цепи сорвался!
«Собака! – поняла Лука. – А с хозяином случилось что-то… нехорошее!»
– Давай решай, – сказал один из полицейских, – нам еще протокол составлять, труповозку вызывать… А мы время теряем с этой тварью!
– Блин, – тоскливо ответил второй, – во попадалово! Пристрелить его правда, что ли?
Луку будто кто-то в спину толкнул.
– Извините, – она шагнула на площадку, менты обернулись на голос, – можно я попробую его успокоить?
– А вы кто? – уточнил один из них.
– Соседка… снизу…
– Да ты что, девочка, он меня не подпускает, а уж я-то его куриными потрошками как кормила! – снова заплакала женщина.
Ощущая в душе странную уверенность в том, что все получится, Лука шагнула прямо к полицейским, и те молча расступились. С порога был виден холл, из которого вели двери – налево, в кухню, и направо – в комнату. На пороге последней стоял, завывая и вздыбив шерсть… сиамский кот. Лука остановилась в растерянности – ожидала увидеть пса! И вдруг, вспышкой, мелькнуло воспоминание – она и Муня на крыше, и та рассказывает о жителях соседнего дома то, что видит «периферическим зрением»!
А затем – Лука так и не поняла, что произошло, – мир окрасился в нереальные цвета. «Не собака Баксик» оказался в их средоточии, во всполохах агрессивно-красного. Кот был испуган, потерян… Лука воочию увидела, как тянутся от него за угол комнаты и обрываются теплые солнечные ниточки… Верность. Привязанность. Любовь?
Она судорожно выдохнула, потеряв «картинку». Так вот как это – видеть! Видеть то, что вроде бы и не существует в реальности, но без чего эта самая реальность невозможна!
Лука шагнула к коту и медленно опустилась на колени. Протянула руку. Кот издал леденящий душу вой, дама в шлепанцах ойкнула, а один из полицейских по-доброму посоветовал девушке идти домой.
В расширенных зрачках кота полыхали багровые глубины ада.
«Тише, тише, – подумала Лука, снова сосредотачиваясь, – не бойся меня!»
Кот перестал выть и навострил уши.
«Ты меня слышишь? – удивилась Лука. – Я не причиню вреда! А вот они могут!»
Кот утробно заурчал и забил хвостом.
«Тебе нельзя здесь оставаться, – продолжала безмолвный разговор Лука, – ты можешь пострадать! Идем со мной? Я что-нибудь придумаю! И знаешь что, я тоже недавно лишилась… чего-то. А без него очень погано! Поэтому я тебя понимаю!»
Замерев, она смотрела, как оборванные солнечные лучи стягиваются к коту и исчезают под бежевой шкурой. Как гаснет адово пламя в зрачках, как – полосками – показываются в глазах радужки небесно-голубого цвета.
«Бакс! – позвала она, протягивая вторую руку. – Иди ко мне!»
Зверь шагнул к ней, распрямляя сгорбленную спину, аккуратно и методично обнюхал пальцы, задрал хвост, мимо попятившихся назад ментов вышел на лестничную площадку. И выжидающе оглянулся на Луку.
– Я его заберу? – спросила она у соседки, поднимаясь и отряхивая колени. – Вы не возражаете?
– Нет! – всплеснула руками та. – Куда ж мне такое! А у Евгения Захарыча родственников не было… один-одинешенек жил…
– Ну пройдемте на осмотр тела! – прервал новый поток слез полицейский. – Девушка, спасибо за помощь! Вы с этой тварью того… поаккуратнее!
Лука упрямо тряхнула волосами и пошла вниз по лестнице. Кот бесшумно следовал за ней. Пока она доставала ключи и, стараясь не шуметь, открывала дверь, зверь стоял рядом, задрав голову и разглядывая ее. Его морда, уши, лапы и хвост были почти черными, а шкура – светло-бежевой.
– Ты – красавец, Бакс! – улыбнулась она, толкая створку и включая свет в прихожей. – Заходи! Если Анфиса Павловна нас выгонит, будем жилье вместе искать!
Длинное тело скользнуло в дверь. Перед глазами Луки на миг снова запрыгали потусторонние всполохи, а в ушах вдруг прозвучала фраза, заставившая ее с грохотом выронить ключи: «Зови меня Вольдемар…»

* * *

Спустя еще неделю Темку выписали домой. Лука стояла за углом здания больницы и смотрела, как суетилась рядом с братом мать: поддерживала его под руку, запахивала ему куртку… И с горечью понимала, что та уже давно не была с ней так ласкова. А ведь относилась к ней по-другому. Да, пожалуй, как раз до того случая с печкой. То ли мать, решив, будто она специально навредила брату, так и не смогла простить, то ли еще что, но именно оттуда и потянулась та самая покрытая коркой льда полоса отчуждения и непонимания между ними. Отец, всегда относившийся к детям ровно, с простой и уверенной любовью, к сожалению, редко бывал дома. Хотя кто знает, может быть, бывал бы чаще, все стало бы еще хуже?
Темку усадили в машину, мать с его костылями села с другой стороны, а отец вдруг задержался, оглянулся… будто почувствовал что-то. Лука прянула за угол, сглотнула ком в горле. Она позвонит ему… сама. Обязательно. Чуть позже!
– Прячешься от кого-то? – раздалось из-за спины, и застигнутая на месте преступления девушка подпрыгнула от страха и резко обернулась…
Позади стоял тот парень… Яр, кажется. Тот самый, что спас ее от поползновений Георгия, прости господи, Паршонкова – вот это имя она, похоже, запомнила надолго!
– Ты чего подкрадываешься? – придушенным голосом спросила Лука. – Напугал до смерти!
– Прячешься, спрашиваю, от кого? – переспросил Яр.
– Это неважно! – придя в себя, ощетинилась она. – Я же тебя не спрашиваю, какого черта ты тут делаешь?
– Был в морге, – спокойно ответил парень.
Лука сглотнула.
Гаранин закинул на плечо свой гламурный рюкзачок и повернулся, собираясь идти. Спросил, чуть повернув голову:
– Ты куда? Могу подвезти.
Девушка думала лишь мгновение – уж очень на душе было погано, чтобы оставаться одной.
– Подвези меня к «Черной кошке», – она выглянула из-за угла, убедилась, что родители и брат уехали, – спасибо!
– За что? – удивился парень. Собственно, он уже уходил. Шел широко и размеренно, будто до машины был не один километр по степи.
Лука бегом догнала его.
– Что предложил подвезти.
– А… – непонятно ответил тот.
У него был старенький черный BMW с подозрительно широкими колесами. Внутри на истертых сиденьях лежали тонкие подушки с улыбчивыми смайликами, а на зеркале заднего вида висел смешной снеговик, нос у которого крепился к физиономии булавкой.
– Миленько, – констатировала Лука, оглянувшись, – даже, я бы сказала, чисто!
Яр покосился на нее, но спросил о другом:
– Найджел больше к тебе не клеился?
Она пожала плечами.
– Я его вообще с тех пор не видела.
– И хорошо, – покивал Гаранин и снова замолчал.
– А ты Муню откуда знаешь? – поинтересовалась Лука.
– А ты? – улыбнувшись уголком рта и глядя на дорогу, спросил он.
– Мы с ней на кладбище познакомились, – призналась Лука. – Она бабушку ходила навещать, а я… гуляла.
– На кладбище? – уточнил Яр.
– На кладбище! – прищурилась Лука. – А что, нельзя гулять на кладбище?
– Да нет, – он пожал плечами, – на городских гуляй, пожалуйста. Только помни, что ворота в семнадцать нуль-нуль закрывают. А вот от заброшенных держись подальше… Много там всякой дряни.
– Бомжи-наркоманы? – понимающе кивнула Лука. – Да, я понимаю. Правда, мне еще ни разу не доводилось бывать на заброшенном кладбище!
– Хочешь посмотреть? – глянул на нее блондин.
– Ты мне так и не сказал, откуда Муню знаешь, а уже на кладбище приглашаешь! – задумчиво протянула Лука.
– У нас с ней был роман, – улыбнулся Гаранин.
Лука как завороженная смотрела на его профиль. Улыбка неузнаваемо меняла лицо, будто откуда ни возьмись появился за рулем другой, какой-то очень особенный человек…
– А потом Вит ее у меня отбил, говнюк, – засмеялся парень.
– И ты не в обиде? – уточнила Лука.
– Нет. – Он мотнул давно не стриженной шевелюрой. – Я вижу, им хорошо вдвоем. Пусть будут счастливы.
Лука вспомнила недовольный взгляд Виталия при ее знакомстве с Гараниным. Должно быть, рядом с ним он не ощущал безопасности для его с Муней отношений.
Она посмотрела в окно и с удивлением убедилась, что район вовсе незнакомый.
– А куда мы едем?
– Хочу показать тебе заброшенное кладбище… От города недалеко, на работу не опоздаешь, не бойся!
– А откуда ты?.. – начала Лука и замолчала.
В «Черной кошке» народу иногда бывало так много, что она сбивалась с ног. Могла и не заметить этого парня, тем более что он явно был из тех людей, которых и не заметишь, если они того не хотят!
Ехали молча. В машине было тепло, за окном сыпала снежная крошка, гоняла поземку под колесами. Лука пригрелась и задремала. Снился ей сиамский кот Вольдемар, с которым она играла в шахматы. Шахматы были в форме рыбок – золотых и черных, с пышными вуалевыми хвостами и выпученными глазами.
Кстати сказать, кот с того самого дня, как поселился у Луки, более не произнес ни слова. Ничего не сказал, даже когда Анфиса Павловна, спавшая, как все пожилые люди, чутко и проснувшаяся от звона уроненных Лукой ключей, обозвала его костлявым недоразумением. Лука тогда забыла, как дышать… А ну как выгонит домохозяйка непутевую жиличку, притащившую в дом животину? Но старушка только покачала головой и, взглянув на нее поверх очков, заявила:
– Корм будешь за свой счет покупать! Ну и чтобы не гадил, мебель не драл! Понятно тебе? – Последние слова она произнесла, глядя на кота и непонятно к кому обращаясь – к нему или все-таки к девушке.
Ответить за нее решил Бакс. Негромко мяукнул, будто согласился, и направился прямиком к Луке в комнату…
– Эй, просыпайся!
Кто-то тряс Луку за плечо. Просыпаться она не хотела – кот уже в прямом смысле съел несколько ее рыбок, а она ни одной! Но крепкая рука и трясла крепко, как грушу, ей-богу. Тихонько зашипев от разочарования – уж очень хотелось съесть у Вольдемара одну из рыбок! – она разлепила глаза.
Машина стояла рядом с полуразрушенным зданием – то ли сараем, то ли коровником. Позади, на обочине шоссе, повис на покореженном столбе указатель с почти стершейся надписью: «Клх. Красная Явь». Впереди располагались еще несколько покосившихся домов, один, когда-то добротный и большой, отличался от остальных почерневшими от следов пожара стенами и провалившейся крышей. За домами, прямо перед перелеском, торчала из земли старая часовенка без креста и, из кое-где присыпанной снегом земли, – кресты и надгробия.
Лука вылезла из машины и зябко потерла руки. В области явно было холоднее, чем в городе.
– Мерзнешь, что ли? – удивился Гаранин.
Не успела она ответить, как он снял куртку и накинул ей на плечи, оставшись в одной футболке грязно-зеленого цвета с изображением хамелеона в смешной шапочке.
– А ты? – удивилась Лука, с наслаждением кутаясь в нагретую теплом его тела вещь.
– Мне не холодно, – пожал плечами он. – Идем.
Хорошо, что снега почти не было, а земля уже подмерзла, потому обуви ничего не угрожало.
Гаранин довел девушку до последнего покосившегося дома и остановился. Заброшенное кладбище выглядело не столько печально или устрашающе, сколько уныло.
– Ночью здесь несколько другая картина, – усмехнулся Яр, по-своему поняв вопросительный взгляд Луки. – Но ночью я бы тебя сюда не повел…
– Думаешь, испугаюсь? – поинтересовалась та.
– Давай сначала проверим, – чуть наклонил он голову, – посмотри!
Она вновь окинула взглядом погост. Три позеленевших от времени камня, надписи на которых уже не прочитаешь, какая-то яма в земле – явно треснувшая и обрушившаяся могильная плита, несколько потемневших от времени крестов, лишь один из которых стоял ровно и выглядел не просто добротно, но даже богато.
– Посмотрела! И что?
– Нет, ты не поняла, – покачал головой Гаранин. – ПОСМОТРИ!
А вот теперь до нее дошло. Только как это сделать по заказу?
Лука прищурилась… Закрыла глаза… От усердия даже высунула кончик языка… Но ничего не получалось! Ни-че-го.
– Ну? – Гаранин заглянул ей в лицо.
– Я не могу… не умею… – призналась Лука. – То есть у меня иногда получается само по себе, а специально – еще ни разу.
– А почему тебя родители не научили? – удивился Яр.
– Потому что… – Лука запнулась, – мои родители оказались приемными, а о настоящих я ничего не знаю!
– Оказались… – пробормотал Гаранин.
Парень явно умел выделить из потока слов – главные.
– Мне однажды Муня через себя показывала, – спохватилась Лука. – Я ее за руку держала и видела все ее глазами. Может быть…
– Я не Видящий, – покачал он головой, – со мной так не получится.
– А кто ты? – пришла очередь удивиться Луке.
– Смотритель кладбищ, – засмеялся парень и вдруг, резко изменившись в лице, ткнул пальцем куда-то ей за спину: – О боже, там!
Похолодев, она обернулась… И сама не заметила, как перешла на периферическое зрение. Заброшенная деревенька расцвела всполохами – желтого, голубого, сиреневого… Краски были неяркими, медленно перетекали друг в друга, воронкой вились на одном месте. Заброшенное, спящее место, энергия которого не прибывает и не убывает…
– А теперь посмотри назад, – тихо, чтобы не спугнуть, сказал Гаранин.
Лука даже забыла рассердиться за то, что он напугал ее. Взглянула на кладбище и… обомлела.
Над могилой с крестом, сохранившимся лучше других, висело облако… Больше всего оно напомнило Луке радужный гель, что переливался внутри китайских игрушек-попрыгунчиков, жутко вонявших резиной. Иногда облако отплывало в сторону, делало круг вдоль видимой ему одному границы и возвращалось к кресту.
– Правее… – произнес Яр.
Правее располагалась та самая могила с разрушенной плитой. Под ней багровыми контурами угадывались два тела… Приглядевшись, Лука разобрала сочленения костей, лобастые черепа с глубокими глазницами, внутри которых тлели злые огоньки. Скелеты лежали неподвижно, однако периодически принимались с усилием вытягивать конечности, скрежетать неплохо сохранившимися зубами и отталкиваться друг от друга.
– Кто это? – пересохшими от страха губами прошептала она.
– Костомахи – сгнившие до костей мертвецы, которые имеют обыкновение бродить по кладбищу. Особого вреда не принесут, пальцем ткни – рассыплются в прах, но неподготовленного человека могут напугать до смерти!
– А оно? – она ткнула пальцем в белое облако.
– Претка – дух умершего, временно оставшийся у могилы.
Лука оглянулась. Как давно заброшена деревенька? Тридцать лет назад? Пятьдесят?
– Правильно мыслишь, – хмыкнул Гаранин. – Обычно они больше чем на сорок дней не задерживаются, а эта зависла… Или ждет чего-то, или ее держит что-то незаконченное.
– Она опасна? – уточнила Лука.
– Пока не начала изменять цвет, нет. У них, у духов, время – понятие относительное, а ожидание иногда может быть долгим, гораздо дольше среднестатистической человеческой жизни. Вот когда она перестанет быть светлой и радужной, тогда следует ее опасаться.
Девушка взглянула на говорившего. Он следил за преткой с легким прищуром, будто прикидывал – как скоро она начнет темнеть?
– Яр, ты медиум?
– Что? – удивился тот. – Боже упаси! Медиумы с ними общаются – это очень тяжело выдержать! Идем, а то на работу опоздаешь!
Гаранин развернулся и пошел к машине, показывая, что разговор окончен. Лука, в последний раз взглянув на печальную претку, поспешила за провожатым, гадая про себя, кто же он такой – не Видящий, не медиум… Да кто?

* * *

– Ма-а-ам! Мы пришли! – крикнула с порога Муня, снимая обувь.
Семен Семеныч уже крутился в холле, тыкался носом в сумки и натужно хрипел.
У Луки сегодня, в понедельник, выдался выходной, и она с подругой отправилась в один из торговых центров – отметить первую официально полученную в клубе зарплату и посмотреть себе куртку потеплее. Зимние вещи остались дома, но возвращаться за ними девушка не собиралась, слыша в ушах памятный голос: «Здесь ничего твоего нет!» Будь она мудрее, давно простила бы эти слова. Если не приняла бы, то хотя бы поняла срыв матери! Но житейская мудрость слишком редко бывает свойственна импульсивным студенткам, с жизнью во всей красе особенно и не сталкивавшимся.
– Тебе надо взглянуть! – слышался в коридоре голос Этьенны Вильевны. Луке показалось или он звучал более взволнованно, чем обычно? – Эмма, я настаиваю! И вообще, сколько можно сидеть дома? Пора уже выбраться куда-нибудь!
Этьенна выглянула в коридор, кивнула и исчезла, тщательно закрыв за собой дверь.
– Пойдем в мою комнату! – подхватывая пакеты с обновками, позвала Муня. – Сейчас как вывалим все это на кровать, как примерим!
– Я есть хочу! – призналась Лука. – Гамбургер давно приказал долго жить!
– Организуем! – отозвалась Муня, одной рукой доставая зазвонивший телефон, другой открывая дверь в свою комнату, а ногой отодвигая с пути радостно прыгающий цеппелин с хвостом. – Да?.. Девчонки, вы уже освободились? Давайте ко мне! Подумаешь, понедельник? Какие ваши годы, фу! Жду!
– Сейчас Всеславские заявятся, – блестя глазами, сообщила она Луке, – устроим девичник!
– По какому поводу? – удивилась та.
Муня пожала плечами:
– Просто так! Пойдем, пиццу разогреем, нет, две!
Лука, поглядев с тоской на новую куртку, капюшоном выглядывающую из пакета, отправилась за подругой. Уж очень хотелось примерить…
Спустя полчаса пришли Оля с Юлей, принесли торт, фрукты и бутылку шампанского. На улице был сильный ветер. Глядя на улыбающихся сестер, раскрасневшихся, с одинаковыми блестящими голубыми глазами и растрепавшимися русыми волосами, Лука невольно позавидовала их красоте. Они и Муня казались выходцами из другого, волшебного мира, куда ей, Лукерье Должиковой, путь был заказан. Впрочем, мимолетное чувство быстро исчезло, потому что девчонки принялись дружно тормошить ее, заставляя примерить куртку. Все приобретенное Муней тоже было рассмотрено, оценено и примерено. От хохота и девчачьих голосов дрожали стеклопакеты. Шампанское на голодный желудок – залог хорошего настроения и смеха без причины!
Семен Семеныч в примерках принимал деятельное участие, с удовольствием подставляя брюхо всем желающим его погладить.
В разгар веселья в комнату заглянула Этьенна в строгом сером костюме с меховой оторочкой. Окинула взглядом комнату и хохочущих девчонок, улыбнулась одними глазами и исчезла. Мопс побежал проводить ее до двери, а затем вернулся – добирать почесывания.
Вконец расслабившихся Всеславских Муня уложила спать в гостевой комнате. Лука оставаться наотрез отказалась:
– Прости, Мунь, у меня скотина дома некормленая! Вольдемар обижается, когда я забываю о нем, потом, гад, за ноги кусает!
– Вольдемар? – удивилась подруга. – Ты же вроде говорила, что хозяин его Баксом называл?
– Ну он же теперь у меня живет? – резонно заметила Лука. – Вот я и дала ему новое имя.
– Пойдем, провожу тебя до метро. – Муня вышла в холл. – Заодно проветрюсь и Семен Семеныча выгуляю!
Они неспешно шли по проспекту, по воле мопса останавливаясь у каждого дерева и фонаря.
– У тебя правда был роман с Гараниным? – неожиданно для себя самой спросила Лука. – Вы совсем разные!
Муня засмеялась. Легко и просто. Так не станет смеяться человек, отягощенный прошлым.
– Яр на самом деле ужасно романтичный и нежный, хотя и кажется… странным. Нам было легко вместе, а о будущем мы не задумывались… Затем появился Вит. Он упертый, ты же знаешь. Вбил себе в голову, что я – его женщина, и пошел напролом.
– А ты – его женщина? – заинтересовалась Лука.
– Не знаю, – пожала плечами та, – он заботливый и внимательный, готов для меня звезду с неба достать, перспективный… Не знаю!
И она замолчала, со слабой улыбкой глядя на огни проезжающих мимо машин.
У метро подруги распрощались. Оглянувшись на высокую стройную фигуру Муни и семенящего рядом Семен Семеныча, смешно подрагивающего бубликом хвоста, Лука вспомнила, что забыла спросить у подруги – чем же он занимается, этот «ужасно романтичный и нежный» Гаранин?

* * *

Работа была в самом разгаре, когда Лука отметила неожиданную паузу в разговорах посетителей. Взгляды всех были обращены ко входу в зал, где стояли две дамы, в одной из которых девушка узнала Этьенну Прядилову. Вторая – высокая, бледная, с тяжелой копной черных как смоль волос – одета была в простое платье-футляр длиной до колена и короткое белое пальто с воротником из альпаки.
Из служебного помещения за стойкой показался хозяин клуба. Из-за смуглоты, волнистых напомаженных волос и внимательного взгляда карих глаз Лука про себя звала Евгения Петровича Меркулова «крестным отцом». За то время, что она работала в «Черной кошке», хозяин впервые вышел, чтобы встретить гостей.
Сопровождаемые Меркуловым и менеджером Андреем дамы поднялись на второй этаж. Андрей спустя несколько минут мухой слетел вниз, уцепил Луку, ждущую у стойки чека для клиента, и потащил на кухню.
– Давай, давай, давай быстро! Поднос, салфетку, два стакана с чистой водой!
– А…
– Аня за тебя рассчитает, быстрее, говорю!
– Что за спешка-то? – пробурчала Лука, расставляя на подносе стаканы и вазочку с алой розой, уже притащенную Андреем из кабинета Меркулова. – Кто та дама?
– Ты не знаешь? – Андрей едва не выронил бутылку с водой. – Это же Эмма Висенте! Ну иди, иди… Максимальная вежливость и внимательность, Лука, ты поняла? Иначе вылетишь из клуба и глазом не успеешь моргнуть!
Он еще и угрожает! Толком ничего не объяснил, а туда же!
Сердитая Лука попыталась максимально вежливо и внимательно улыбнуться клиентке, составляя с подноса на стол стаканы, вазочку и толстенькие книжечки меню.
– Это Лука, подруга моей дочери, кстати, – пояснила Этьенна. – Лука, а что такое с розой?
Взглянув на цветок в вазочке, девушка опешила – тот почернел и засох. Вот-вот рассыплется в прах!
– Я… Я не знаю! Прошу прощения! – выпалила она, хватая вазу с проклятым цветком. – Немедленно заменю! Заказ сделаете сейчас?
– Мы немного подумаем, – ответила за Этьенну спутница низким, с хрипотцой, голосом.
У нее было бы совсем не примечательное лицо, если бы не неожиданная сила во взгляде серых глаз – от такого хотелось спрятаться куда-нибудь… в бункер.
Лука помчалась вниз и сунула растерянному Андрею вазу в руки, заплескав его щегольскую, на этот раз цвета лососиного брюха, рубаху.
– Это что такое? – свистящим шепотом спросила она. – Ты мне что за цветок подсунул?
– Э-э-э! – растерялся тот, что, вообще говоря, было ему несвойственно. – А-а-а!
– Другой есть? – потребовала Лука. – За державу обидно!
– Нету! – расстроился менеджер.
Лука выглянула из-за занавески и лихорадочно оглядела зал… Рядом с Муней лежал букет шикарных бордовых роз. Вит часто баловал ее цветами.
Подлетев к подруге, она чмокнула ее в щеку, вытащила из букета один цветок и метнулась обратно.
Следовало признать, что бордовая роза гораздо больше соответствовала обстановке «сумеречного» зала, нежели алая!
Принимая заказ, Лука успела отметить простую, очень простую элегантность в одежде вызвавшей такой фурор у почтенной публики дамы. У клиентки не было ни браслетов, ни колец, ни яркого маникюра, а коротко подстриженные ногти делали ее руки похожими на руки школьницы. Зато на бархатистой ткани платья переливалась шикарная брошь-стрекоза с хрустальными крыльями. Наборные фасеточные глаза из самоцветных камней казались настолько живыми, что Луке стало не по себе.
Когда она вернулась к бару, Андрей строго-настрого приказал другими клиентами не заниматься.
– Пока дамы не уйдут – они твои! Чтоб каждые десять минут наверх – стол проверить.
– Может, мне просто там побыть? – удивилась Лука.
– Не надо! Госпожа Висенте не любит, когда у нее над душой стоят.
– Да кто она такая? – всплеснула руками девушка.
– Занят я, занят! Вон иди у Муни спроси, она не на работе! – отрезал Андрей и в спину напомнил: – Десять минут – и ап!
– Дрессировщик хренов, – фыркнула Лука и отправилась к своей компании, занимавшей привычный столик в углу под Раисой.
– Она вообще не меняется, – продолжил говорить, блестя глазами, Саня, когда обязательная процедура целования была закончена, – выглядит потрясающе! Вот это я понимаю – настоящая женщина!
– Это о ком? – уточнила Лука, поглядывая то на Андрея, появляющегося и исчезающего у стойки, то на лестницу, то на часы – а ну как пропустит указанный интервал?
– Ты же ничего не знаешь! – опомнилась Муня. – Мама и Эмма Висенте – давние подруги. Эмма – одна из самых сильных ведьм, таких всего тринадцать, и вместе они составляют Большой Ковен Сестер Равновесия, негласное правительство магического мирового сообщества. Она ведет замкнутый образ жизни, почти никуда не выходит. Маме удается ее вытащить куда-нибудь, по-моему, раз в пять лет! Увидеть ее – большая редкость!
– Некоторые неадекватные личности даже называют это счастливой приметой! – усмехнулся Димыч. – Так что считай, Лука, тебе повезло!
Лука вздохнула и отправилась наверх. Да уж, повезло так повезло!
Дамы заказали легкие салаты и кофе, наверное, после шести не позволяли себе пищи, вредной для талии. А вот шалость в виде сигареты – вполне. Когда Лука в очередной раз поднялась в Сумеречный зал, под потолком висело облако дыма, принявшее облик летящего под парусами корабля. Клиентки развлекались, гоняя его от стены к стене или заставляя разбиваться о риф – стоящего неподвижно у входа огромного мужчину в строгом костюме и черном галстуке. Откуда он здесь взялся, Лука понятия не имела – когда принимала заказ, дамы были одни, по лестнице никто не поднимался.
– Принесите нам еще кофе, милая девушка, – попросила Эмма Висенте, накрывая руку Луки своей, – и карамели побольше!
И так она это сказала, что Луке тут же тоже захотелось кофе с карамелью. «Закончится этот безумный день – попрошу Макса сварить мне большой латте и добавить туда карамели! – размечталась она. – Возьму его и пойду домой… Может быть, Вольдемара угощу!»
Кот отличался разносторонними предпочтениями в еде – ел не только сухой корм, который хозяйка исправно насыпала ему в керамическую миску с изображением рыбной кости, но и свежие огурцы, мандарины и даже курагу. Отчего бы всеядной сиамской твари не попробовать латте?
Пробыв в «Черной кошке» чуть больше часа, дамы ушли, оставив сказочные чаевые. «Шкаф» в костюме из зала не выходил, однако, когда Лука пришла убирать стол, его там не оказалось. Чудеса, да и только!
Так она и сказала Максу перед закрытием, ожидая, пока он сварит ей кофе.
– Мир состоит из чудес, – подмигнул ей бармен, – счастлив тот, кто может их наблюдать… И знаешь, у каждого из нас есть своя мечта о чуде!
– И какая же у тебя? – поддержала игру Лука.
– Ты видела когда-нибудь цветок папоротника?
– Нет… Подожди, он же вроде не цветет!
– Это сказки для простых ботаников! Цветет, Лука, цветет – и еще как! Только не везде и не для всех! Считается, что цветок этот открывает клады и исполняет любые желания! А тот, кто увидит его хоть раз, никогда его не забудет!
– И есть те, кто видел?
– Среди наших сверстников нет… А вот среди старших Хранителей есть – ходят такие слухи уже которое десятилетие. А слухи на пустом месте не возникают!
Лука пожала плечами и приняла от бармена высокий пластиковый стакан с кофе.
– Красиво, наверное, – сказала она, – только я не верю… До завтра!
– Пока! – ничуть не обидевшись, улыбнулся Макс. – Бабуле привет!
Латте коту понравился. Вылакав блюдце, он столбиком сел рядом, обвил аккуратно составленные лапы черным хвостом, зажмурил голубые глазищи и громко заурчал.
– Ненасытная ты скотина, – ласково сказала Лука, подливая ему еще кофе, – гад ушастый!
Вольдемар боднул ее головой под колено, отчего она едва не упала, и занялся блюдцем.
А Лука сходила в душ и завалилась спать. Под закрытыми веками в зеленой горсти папоротника распускался огненный цветок, похожий на большую бабочку, горел, прогоняя тьму, боль и горе. Встреть она такое чудо, о чем бы попросила? Наверное, найти настоящих родителей…

* * *

Это случилось, когда Лука шла из магазина. Словно шагнула из темного коридора в ярко освещенную комнату. Мир засиял разноцветными пятнами, от которых стало больно глазам. Толпа на улице перестала быть толпой. В это мгновение Лука могла сказать, как кого зовут, сколько кому лет, есть ли у них дети и вырезан ли аппендикс. Знание обрушилось на разум, будто стена, пригвоздив девушку к месту. Она стояла на проходе, шедшие мимо люди толкали, ругали ее, ворчали – Лука не слышала.
Вон та женщина давно и безнадежно больна, но не сдается – кормит уличных голубей и кошек и верит в лучшее. И может быть – может быть! – у нее все получится!..
Тот мужчина на днях развелся с женой, не знает, как жить дальше, хотя рядом есть женщина, готовая сделать его счастливым!..
А тот парнишка мечтает об айфоне…
И та девчонка…
Ни фига себе, как их много, оказывается, айфонутых!
Девушка, прошедшая мимо…
Лука моргнула, и мир зашевелился.
На другой стороне улицы мелькнула знакомая брезентовая куртка…
Незнакомка уходила вперед – красивая, стильно одетая, в ботильонах на тонких каблучках… С ней что-то было не так, но Лука не могла понять что, потому что у нее резко закружилась голова, стало сухо во рту, а руки затряслись с такой силой, что она выронила сумку с продуктами. И расширившимися зрачками следила, как та, будто в замедленной съемке, летит на асфальт. Прощайте, яйца! Два десятка!
Неожиданно появившаяся в поле зрения мужская рука успела схватить пакет. Кто-то крепко обнял Луку, не давая упасть. Краем глаза она увидела, как незнакомка садится в шикарный черный лимузин, остановившийся у обочины, и уезжает, а затем подняла взгляд на лицо… Ярослава Гаранина.
– Пойдем, вон кафе, – лаконично сообщил он и потащил ее ко входу в кафе.
Луке было так плохо, что хотелось прямо здесь и сейчас лечь на асфальт и умереть.
– Большой американо и шоколадку, быстро! – приказал Гаранин официанту.
Тот метнулся исполнять заказ с такой скоростью, будто увидел говорящего тигра.
Спустя пару минут Гаранин заставлял Луку пить обжигающий кофе и заедать горьким шоколадом. Несмотря на обожженные язык и небо, девушка почувствовала себя гораздо лучше. Исчезла ужасная дурнота, навалившаяся там, на улице, головная боль свилась в кольцо, буравя висок, но не всю голову.
– Что… Что со мной было? – спросила она заплетающимся языком, когда смогла разговаривать.
Яр внимательно посмотрел на нее, прикинул что-то, полез в свой чудесный рюкзачок и достал флакон из темного стекла. Отвинтил крышку, капнул несколько капель бесцветной жидкости в кофе.
– Выпей залпом, я сейчас еще закажу.
– Но…
– Пей, я сказал!
Спорить с ним она не решилась. Сейчас у него было совсем другое выражение лица – не сонное, не непонятное, а сосредоточенное, в чем-то даже хищное. Будто он увидел в ней нечто, с чем следует разобраться немедленно, иначе будет поздно!
Кофе показался более горьким, чем обычно. В голове что-то тоненько засвистело, как чайник, выпускающий пар, и боль растворилась окончательно. Руки тоже перестали трястись.
Испуганный официант поставил перед ней еще один американо.
– Выпей весь, но уже можешь не торопиться, – пояснил Гаранин.
Расслабился, откинулся на спинку диванчика, на который сел рядом с Лукой.
– Там была девушка, – вспомнила та высокий силуэт на каблуках, – с ней случится что-то плохое… Сегодня… В полночь!
Перед глазами вспыхнул изломанный руной силуэт на рельсах… сломанный каблук.
Лука подняла полные ужаса глаза на собеседника и прошептала:
– Яр, что со мной? Почему я это вижу? Я не хочу… Не хочу!
Последние слова она выкрикнула. Гаранин встрепенулся, выпростал руку, обнял девушку, притянул к себе, заставив уткнуться лицом ему в грудь. Мышцы под тонкой футболкой с изображением на этот раз какого-то ползучего гада казались стальной плитой.
– Тихо, тихо… Это твой Дар, он просыпается. Чем он сильнее, тем тяжелее с ним справиться! Хорошо, что я тебя увидел на улице, успел подойти.
Силуэт сломанного человеческого тела истаивал, стирался в памяти, оставляя ощущение отчаяния и тоски. Вдыхая запах практически незнакомого ей человека, Лука впервые в жизни плакала навзрыд. Оплакивала ту, что должна была этой ночью умереть.

* * *

В тот день Лука на работу не пошла: Яр из кафе позвонил Муне, Муня – Андрею, и тот милостиво позволил официантке отдохнуть один день за свой счет. Затем Гаранин вызвал такси, усадил в него подопечную и распрощался, убедившись в том, что девушка домашний адрес помнит и по дороге в обморок не упадет. Что бы он ни накапал ей в кофе, действовало оно эффективно. Лука больше не чувствовала той страшной, туго свитой пружины внутри, не видела выматывающих картин изнанок чужих жизней, но слабость была такая, что дрожали ноги. Приехав домой, она сообщила Анфисе Павловне через дверь о подцепленном вирусе, налила себе кипятка в термос и закрылась в своей комнате в компании с котом. Вольдемар, видимо, понимал, как плохо новой хозяйке, потому что был необычайно ласков, терся мордой о ее лицо и все укладывался ей на плечо, грея ухо с жаром доменной печи. Когда Луке надоело перекладывать его в ноги, она задремала, щекой ощущая шелковистый и горячий кошачий бок. Снилась ей недоигранная партия в рыбок. Зубастая тварь, несправедливо именуемая котом, по-чеширски улыбалась со стула напротив, наблюдая, как Лука раздумывает над неизвестными ей правилами игры.
– Когда чего-то не знаешь, попытайся понять самое простое, – промурлыкал кот. – Например, в этой игре самое простое – как я ем твоих рыбок! – И он тут же закинул в пасть одну из золотых рыбок.
– Как? – растерялась Лука.
– Просто бер-ру и ем! – мурлыкнул кот. – Делай ход!
– Ах так! – возмутилась девушка и одну за другой съела сразу пять рыбок с кошачьего поля.
– Умр-р-румница, – покивал Вольдемар. – А теперь задай себе вопрос, почему ты меня слышишь? И найди на него самый простой ответ!
Как Лука ни старалась, ответ не находился. Видимо, понятия о логике у кошачьих и прямоходящих в корне различались.
Проснулась она от ощущения прохладной ладони на лбу. Мама всегда садилась рядом, когда она болела, клала ладонь ей на лоб, и та была узкой, прохладной и твердой… Шевельнулось в сердце чувство, очень похожее на надежду, что все с той памятной ночи – не более чем сон…
– На-ка, выпей, иллюминация, – услышала Лука ворчливый голос Анфисы Павловны, – вся горишь!
Старушка помогла ей приподняться и напоила каким-то пахучим травяным отваром, от которого Луку сразу бросило в еще больший жар. Довольный теплом Вольдемар громко урчал.
– Подруга твоя обзвонилась… – продолжала ворчать домохозяйка. – Ты уж прости, но на последний звонок я не выдержала – ответила, а то жужжит и жужжит телефон, будто комар мерзкий! Сказала, скоро будет – с лекарствами, апельсинами и Саней в придачу. Кто такой Саня? Ее парень?
Лука с трудом разлепила запекшиеся губы:
– Наш друг, целитель.
– Дело хорошее!
Анфиса Павловна замолчала, но не ушла. Сидя на краю дивана, на котором лежала Лука, задумчиво гладила довольного кота по голове, чесала под подбородком. Вольдемар задирал голову, отчего были видны острые белые клыки, торчащие из-под верхней губы. Вылитый Дракула!
– Мне Макс рассказывал о цветке папоротника, – прошептала Лука. Теперь ее бросало то в жар, то в холод, как при высокой температуре. На мгновение она даже поверила в то, что подцепила вирус, но вспомнила ощущение потери, накрывшее, когда она смотрела на садящуюся в машину незнакомку, и перестала думать об ОРВИ. – Мол, он желания исполняет… Разве такое может быть?
Старушка непонятно хмыкнула, помолчала, глядя в окно на ранние сумерки.
– Знаешь, иллюминация, а я ведь его видела однажды!
– Не может быть! – Лука даже приподнялась на локте, но тут же упала обратно на подушку.
– Правда, – как-то… мечтательно улыбнулась Анфиса Павловна.
– А желание? Желание загадали?
– Рано было… Он еще не расцвел. Бутон такой, размером с детский кулачок, черный, тугой, как шишка нераскрывшаяся, а внутри будто угли тлеют. Свет от них… теплый. Смотришь и понимаешь, что все будет хорошо! На Ивана Колдовского это было… Ночь, когда вода и огонь вступают в священный союз, наша ночь, ночь стихийников. Хотя ее все Хранители празднуют, мы – более остальных. Купание и прыжки через костер других очищают от дурных помыслов, а нам дают силу на год вперед. Сейчас-то сложно стало правильное место найти, а раньше, в какой лес ни зайди на Купалу – расцвечен кострами, воды венками из цветов украшены… Девушки травы целебные собирали до рассвета, росой умывались… Букеты из нарванных ночью цветов под подушку клали. Любились с парнями на берегах водоемов, под плеск волн…
Анфиса Павловна замолчала. Лука завороженно следила за ней. Блеклые от старости глаза пожилой дамы осветил волшебный свет, словно шедший изнутри. Свет памяти. Что она видела в эту минуту? Кого в воспоминаниях обнимали ее руки? Какие слова так и не были произнесены?
– А потом? – шепотом спросила Лука, боясь спугнуть это мгновение.
– На следующую ночь мы вернулись за ним, но не нашли, – мечтательно улыбнулась Анфиса Павловна, – наверное, кто-то нас опередил!
– И вы не жалеете?
Домохозяйка строго посмотрела на нее.
– О чем жалеть, иллюминация? Коли не пошел цветок в руки, значит, не судьба! Вещи такой силы от начала времен свою волю имеют, и не нам, людям, ее оспаривать! Звонит кто-то!..
В дверь действительно трезвонили изо всей силы.
Спустя несколько минут на пороге комнаты показался спасательный десант – Муня, Саня и Юля Всеславская.
– Анфиса Павловна, вот конфеты к чаю, вот апельсины, – говорила Муня, обернувшись к оставшейся в коридоре хозяйке, – можно я Луке соку свежего сделаю?
– Соковыжималка-то есть у меня, – отвечала та, – пойдем на кухню. Хорошо бы еще морковного добавить!
– Ну-ка, ну-ка, – Логинов тронул тыльной стороной ладони лоб Луки, отдернул, затряс, будто обжегся. – Ой-й! Пошел мыть руки!
– Ты чего разболелась? – поинтересовалась Юля, увидела лежащего за Лукой Вольдемара и всплеснула руками. – А это у нас кто?
Кот сел, внимательно глядя на гостью.
– Какой шикарный котище! Лука, можно его погладить?
– Гладь, – слабо улыбнулась та. От образовавшейся в комнате суеты у нее опять заболела голова.
Юля протянула к коту руку, тот прижал уши, но поглаживания стерпел. Затем, дернув недовольно хвостом, утек под диван большой бежево-черной каплей.
– Скажи: а-а! – с порога заявил вымывший руки целитель. – И давай я тебя послушаю! Свидетели утверждают, что у тебя ОРВИ! Это очень опасное заболевание, если вовремя не вылечить!
Лука только головой покачала. Смеяться сил не было.
– Я тебя не щупаю! – уточнил Саня, кладя одну руку ей на горло, а другую – на спину. – Это я на всякий случай, чтобы ты не заехала мне по морде…
Он замолчал, будто прислушивался к чему-то. Затем убрал руки и неохотно отодвинулся от Луки. Выражение лица у него было озадаченное.
На пороге появилась Муня со стаканом свежевыжатого сока.
– Ну что, Авиценна? Жить будет?
Подойдя, подруга чмокнула Луку в макушку и сунула ей в руки стакан.
– Давай пей! Не холодный!
Спорить с ней было бесполезно, это Лука уже знала, поэтому молча выпила сок.
– Ребята, идите чай с конфетами пить, – позвала с кухни Анфиса Павловна.
– Вы с Юлей идите, – махнул рукой Саня, – а я полечу ее и присоединюсь. Только конфеты все не слопайте!
Девушки ушли.
– Простуда у тебя и правда начиналась уже… – заметил Логинов. – Но чувствуешь ты себя погано не поэтому. Сама не догадываешься?
– Дар? – спросила Лука, внимательно глядя на него. – Это мой Дар дал о себе знать?
– Именно… Сильное проявление, однако! Раньше такого не было?
Вновь вспомнив, как мир вдруг заволокло ужасом и тоской, Лука отчаянно замотала головой. ТАКОЕ с ней было в первый раз!
– И как он проявился? – не отставал Саня.
– Как… Как у Видящей… – пробормотала Лука, ощущая, что окончательно запуталась в происходящем.
А как же стихии, что открылись ей одна за другой? Вода – в луже, земля – в головастике из глины, огонь – в печи и воздух – чуть не убивший Темку? Муня говорила, что она, Лука, сможет видеть что-то, но не так ясно, как сама Прядилова. Однако Лука знала, что в тот момент воспринимала все куда четче, чем тогда, когда подруга впервые показала ей периферический мир.
– Тебе надо отлежаться пару дней, – покачал головой целитель. – Я попрошу Димыча занести тебе зелья для скорейшего восстановления. Не бойся, они безвредны, просто помогут быстрее справиться как с начинающейся простудой, так и с упадком сил после Проявления. Поспи, – Саня дружески потрепал ее по плечу, – а я пойду конфеты доедать, пока девчонки все не слопали! Завтра загляну к тебе, ок?
Лука кивнула. Легла на бок, завернулась в одеяло. Спустя пару минут после того, как Логинов ушел на кухню, в ногах ощутимо потяжелело. Вольдемар, несмотря на свойственную породе стройность, весил немало. Жар от кошачьего тела утягивал в сон. С кухни доносились смех и голоса друзей, звон посуды, шум воды. И под эти звуки, обещающие, что все будет хорошо, Лука уснула.
Она провалялась с температурой всю неделю. Пришлось вызывать врача и брать больничный, чтобы на работе оплатили хоть что-то. Брат звонил каждый день, ругался нехорошими словами на ногу, что пока не давала ему выходить из дома.
– Я ж тебе должен кило аписинов привезти! – вопил он в трубку. – Иначе что это за болезнь? Без аписинов?
Лука тихо смеялась – Темка и в детстве никогда не называл апельсины – апельсинами. Только «аписинами».
На следующий день после визита Муни и остальных зашел Димыч. Раскланялся с Анфисой Павловной, подарил ей последний номер журнала «Караван» и заглянул к Луке в комнату, постучав по дверному косяку.
– Можно к тебе, болезная?
Лука, лохматая, красная от жара, с поволокой в отекших глазах, встретила его замученной улыбкой.
– Свят-свят-свят! – воскликнул Димыч, скидывая рюкзак и выставляя на стол литровый термос и несколько пузырьков. – Вылитая баньши! Только стриженая!
Девушка наморщила нос и ничего не ответила, с интересом следя за его действиями. Он отвинтил крышку от термоса, налил в стаканчик какой-то мутной жидкости – по комнате сразу распространился сильный травянистый запах, затем поочередно накапал в стакан зелий из разных пузырьков и в довершение всего сыпанул белого порошка, отмерянного на кончике ножа. Поднес стаканчик Луке.
– Выпей. Послезавтра приду, снова намешаю, а то еще ошибешься в дозировке. Старайся спать и чистой воды пить побольше. Сильно тебя Даром приложило, хочу заметить, но мы и не с таким справлялись! Хорошо, что Яр тебя на улице подхватил. А то наверняка в обморок бы прямо там шлепнулась!
– Он что-то рассказывал? – слабо спросила Лука, с подозрением косясь на стаканчик.
Димыч пожал плечами.
– Гаранин у нас не сильно разговорчивый парень. Только то, что тебе стало плохо на улице, а он это увидел, напоил тебя кофе и отправил домой на такси.
– Вы давно знакомы?
– Лет пять, наверное. С тех самых пор, как он с Муней гулял. И потом, он мой постоянный клиент.
– Клиент? – удивилась Лука.
Зажмурившись, выпила, наконец, зелье, у которого оказался мятный вкус с горчинкой.
– Ну да, – Димыч, улыбаясь, отнял стакан. – Работа у нас, у алхимиков, такая. Зелья да тинктуры магические варить.
Лука ощутила, что ее опять утягивает в сон.
«И какие зелья покупает у тебя Ярослав Гаранин?» – хотела было спросить она, но сама не заметила, как отрубилась.

* * *

За прошедшую неделю в «Черной кошке» ничего не изменилось. Все так же загадочно мерцала зелеными глазищами Раиса с панно на стене, официанты в бордовых передниках и галстуках бегали по залу или болтали у стойки, ожидая, пока бармены сварят кофе клиенту или намешают коктейль, постоянные посетители сидели за любимыми столиками.
Лука чувствовала себя совершенно здоровой, вот только иногда ловила на ощущении, что, сама не замечая как, переходит на периферическое зрение, узнавая о людях тайны, к чему вовсе не стремилась. Ей очень хотелось поговорить об этом с Муней, а еще лучше – с Этьенной Вильевной, но для первой она пока не находила слов, а вторую побаивалась. А вдруг скажет, что с ней, с Лукой, что-то не так? Что Дар неправильный? Как-то не слышала она пока о ведьмах и колдунах, у которых было бы сразу несколько «магических специализаций»!
Знакомая троица здоровяков появилась в клубе около полуночи, заняла пустующий столик в углу. Заказали пиво и креветок в остром соусе – для начала. Пока девушка протирала столик, раскладывала салфетки, прислушивалась к беседе:
– Все, как я и предполагал, братцы. Помните, про Брянск рассказывал? Про кладбище вскрытое? Ну вот, как полнолуние началось, полезло оттуда всякое… Но самое плохое – уже есть два трупа. Сторож со стройки и мужик какой-то, что с собачкой вышел погулять после полуночи…
– Адрианыч, контракт объявили? Какова сумма?
Тот, покосившись на Луку, одними губами назвал сумму. Не было произнесено ни слова, только вот она будто наяву увидела цифры – пятьсот тысяч.
– Не хило! – присвистнул тот самый бородач, что делал у нее заказ в прошлый раз, Петр. – На мелочь не тянет…
Адрианыч откинул крышку с телефона, покопался в папках, открыл одну из картинок. И снова Лука увидела то, что он показывал только товарищам – на подмерзшей земле четко угадывался трехпалый нечеловеческий след.
– Оп-паньки! – сипло сказал третий из здоровяков. – Редкая птица по нынешним временам! А что, контракт уже выкуплен? Втроем можно было бы…
– Перехватили, – мрачно поморщился Адрианыч, – одиночка взял.
Лука, как ни вытирала старательно стол, как ни поправляла салфеточки, пепельницу и картонные подставочки под бокалы, вынуждена была отойти к бару. Здоровяки и так уже косились на нее с подозрением!
Ей ужасно хотелось окунуться в этот волшебный мир по самую макушку, понимать тайные смыслы, заложенные в простых, казалось бы, словах… Но пока не получалось. Лука понимала, что ей не хватает знаний. Жизнь сама подталкивала к этому пониманию, и постепенно в ней зрела решимость поговорить с Анфисой Павловной о занятиях. Останавливало лишь безденежье – после новой куртки и недели на больничном зарплаты должно было едва-едва хватить дожить до следующей!
Вольдемар встретил хозяйку на пороге. Толкал головой, мурчал, тянул к ее лицу лапы. Взяв на руки длинное хвостатое тело, она вышла на кухню и остановилась у окна. Слабый снежок едва побелил двор, освещаемый фонарями. На деревьях неопрятными тряпками висели побуревшие листья. За одну из веток зацепился полиэтиленовый пакет и бился на ветру, похожий на маленькое привидение. Лука вспомнила претку на кладбище. Как, должно быть, тоскливо дефилировать вокруг собственной могилы, ожидая чего-то… Неправильно это! Те, кто уходят, должны уходить, а не задерживаться на пороге! Ощущение неправильности вдруг стало таким острым, что у нее заныло сердце. Будто сквозь ночную темноту и расстояние заблудшая душа кричала безмолвно, прося о помощи…
Вольдемар тронул лапой ее щеку, напоминая о себе любимом и пустой миске.
Лука сморгнула. Где-то на краю сознания все еще слышался этот вопль, полный боли и отчаяния. Она спустила кота на пол и полезла в шкафчик за кормом. Привидится же такое!
Но на сердце было тяжело.

* * *

С домохозяйкой она все-таки поговорила.
– Точно решила? – уточнила та, глядя на нее поверх очков, чем ужасно напоминала строгую, но справедливую училку. – В ведьмовство вступают единожды, как в Лету! Назад дороги не будет, зато у тебя появится куча новых обязательств и ответственности. Ты к этому готова?
Лука легкомысленно махнула рукой, даже не сомневаясь, что справится. Вон с самостоятельной взрослой жизнью справляется же? Даже пару зачетов сдала в универе!
Анфиса Павловна только головой покачала. Прекрасно понимала, каким простым кажется понятие «ответственность» для молодого неокрепшего ума. Что ж… Жизнь научит.
Теперь каждый день, без праздников и выходных, в любую погоду, Анфиса Павловна занималась с Лукой на кухне, а иногда на улице – в маленьком скверике позади дома.
– А с чего мы начнем? – поинтересовалась ученица в самом начале обучения. – С какой стихии?
Анфиса Павловна задумчиво стянула с седых волос гребень, нацепила обратно.
– Любая стихия, иллюминация, в опытных руках будет опасна или спасительна. Вода разрушает здания не менее огня, смерчи губят людей и посевы так же, как грязевые сели… Но у каждого стихийника есть своя любимая вотчина, иногда две. У меня, например, это огонь и воздух. Из этих двух с чего ты сама хотела бы начать?
– С огня! – воскликнула Лука.
Мысль о подчинении стихии, едва не убившей брата, была неприятна. Да, она понимала – это случилось по ее, Луки, воле, точнее, безволию… Но легче от этого не становилось.
Во время первого занятия Анфиса Павловна положила между ними на стол коробок спичек.
– Стихийник работает с любым носителем – от деревянной палочки неандертальца до газовой горелки. Мастеру-стихийнику носители не нужны. Он умеет получать огонь из окружающего мира. Однако новичку лучше начинать с естественного носителя стихии, да и… – она усмехнулась, – газовой горелки у меня нет! Поэтому будем учиться зажигать спички!
Выражение лица сидящей напротив девушки стало скептическим.
– Зажги спичку, – улыбнулась Анфиса Павловна, – как умеешь, так и зажги.
Лука взяла в руки коробок, достала спичку и, ощущая себя полной идиоткой, чиркнула головкой спички о бочок коробка. На деревянной палочке заплясал огонек. Домохозяйка тут же его задула. А затем сделала мягкое движение рукой – и пламя вспыхнуло снова, сильно и ярко, едва не обожгло Луке пальцы. Зашипев не столько от боли, сколько от неожиданности, она уронила спичку на стол. Та потухла, еще не упав.
– Оно бы тебя не обожгло, – покачала головой старушка, – вспомни, сама мне рассказывала про огонь в печи! Давай снова… Не выпускай спичку, даже когда пламя коснется кожи!
Но Лука выпустила… Детские воспоминания казались далекими и тусклыми, а здесь и сейчас рефлексы кричали, что ей будет больно, очень больно. Лишь на пятый раз у нее получилось сдержаться и просто смотреть, как догорающая на ладони спичка превращается в скрюченную палочку, мажущуюся золой.
– Хорошо! – сказала Анфиса Павловна. – И на этом сегодня все. Будешь ложиться спать, постарайся вспомнить, как ты перестала бояться огня. Это очень важно!
Занятия с ведьмой-стихийницей были недолгими по времени, неутомительными и напоминали Луке какую-то игру, правил которой она пока не понимала, но старалась им следовать. «Если тебе что-то не ясно сейчас, – заметила как-то Анфиса Павловна, – это не значит, что будет не ясно всегда. Слушай. Запоминай. Думай. Пытайся находить связи между вещами. Стремись их УВИДЕТЬ!»
Спустя два дня с начала занятий Лука научилась снимать пламя со спички и держать на ладони, не давая ему угаснуть. Спустя еще несколько – перекидываться с учительницей огненным шариком. Тут, правда, без эксцессов не обошлось – пострадала занавеска, куда девушка слишком сильно запульнула огненный снаряд. Едва успели погасить. Кухню пришлось проветривать, открыв окно настежь и держа на руках вырывающегося Вольдемара, который хоть чихал от запаха горелой ткани, но отважно рвался на подоконник. За увлекательными занятиями Лука даже не заметила, как прошла неделя. В воскресенье вечером, когда народу в клубе было полно, она снова увидела за столиком в углу знакомую троицу «культуристов». Уже зная их вкусы, сразу прихватила нужное пиво и сухарики с креветками, обжаренными в чесночном соусе.
– Да ты ж моя красотуля! – восхитился бородач, которого остальные называли просто Петром. – Сейчас я тебе скажу, кого мы соизволим сегодня съесть!
Пока он проглядывал меню, она терпеливо стояла рядом, держа карандаш наготове, а сама прислушивалась к привычно тихому разговору Адрианыча с третьим членом компании.
– Слышал уже, кто брянский контракт взял? – спросил тот.
– Нет, – удивился Адрианыч, – ты же знаешь, тайну имени запрещено раскрывать. Мне тогда удалось узнать только, что одиночка это был… Честно говоря, самоубийца какой-то!
– Это… – склонившись к его уху, он одними губами прошептал имя.
Петр, просматривающий меню, вскинул удивленный взгляд, пробормотал: «Во дает парень!» – и снова погрузился в изучение блюд с мангала.
Лука стояла ни жива ни мертва. В устах этих троих слово «контракт» звучало так, словно они подразумевали что-то жуткое. Но самое ужасное было в том, что произнесенную фамилию она знала!
– Ходят слухи, он вообще за любую работу берется! Даже за самую грязную! Ничем не брезгует! – покачал головой Адрианыч. – Его хоть видел кто-нибудь после?..
– Я не видел! – не отрываясь от меню, сообщил Петр.
Лука в очередной раз поразилась его «кошачьему» слуху.
Она едва дождалась прихода в клуб друзей. Отозвала Димыча под удивленным взглядом Муни и заинтересованным – Сани и выпалила:
– Как давно ты видел Яра?
– Не видел, но неделю назад он Муне насчет тебя звонил!
– А ты его видел? С тех пор – видел?
– Так, – Димыч посерьезнел, – выйдем-ка подышать. Не нравится мне твое выражение лица!
Луке оно тоже не понравилось – мельком взглянула на себя в зеркало, пока поднимались с Димычем по лестнице в Сумеречный зал и выше – на продуваемую ветром пустую крышу. Тут она рассказала ему о подслушанных разговорах – и в прошлые разы, и в этот. И о фото, что увидела в телефоне Адрианыча.
Алхимик как-то резко помрачнел. Теперь Луке не нравилось не только свое выражение лица, но и его.
– Сейчас я сделаю пару звонков знакомым, может, кто-то с ним общался за эту неделю, – пояснил он, доставая смартфон, – ну а если нет… Нехорошо! Очень нехорошо!
Предчувствуя неприятности, Лука сбежала вниз. Андрей встретил ее недовольным взглядом, но ничего не сказал.
Хотьков спустился через некоторое время, поймал Луку, бегавшую по залу с подносом.
– Его никто не видел… И это плохо! Надо съездить к нему домой!
– А ты знаешь, где он живет?
– У Муни есть адрес.
– Возьми меня с собой? – попросила Лука. – Только я работаю до трех… Но завтра выходной!
Алхимик что-то прикинул.
– Давай я за тобой заеду после работы? Если все так, как я предполагаю, то есть плохо, понадобятся мои зелья. Я как раз за ними съезжу и вернусь к трем. Идет?
Лука тронула его за плечо.
– Спасибо, Димыч! Ты такой хороший!
Тот вдруг поцеловал ее в щеку и, засмеявшись, потрепал по плечу.
– Жаль, ты не в моем вкусе, Лука! Из нас вышла бы отличная пара – я, такой хороший, и ты, такая хорошая! До встречи!

* * *

Димыч ездил на серебристом «Сузуки Гранд Витара». В теплом салоне Луке сразу же захотелось спать, однако провалиться в сон не давало нервное возбуждение и какой-то детский страх. Перед чем, она не могла понять. Так она боялась, когда была маленькая, темноты под кроватью, пыльного чердака на даче, заставленного старыми, крытыми чехлами предметами мебели, крика совы из леса…
Мотор машины гудел ровно и успокаивающе. Димыч поглядывал на Луку, неестественно бледную, расширившимися зрачками следящую за дорогой, молчал. Наконец не выдержал. Притормозил, достал с заднего сиденья щегольской кожаный рюкзак, бросил спутнице на колени:
– Достань термос… Там кофе.
Она послушно отвинтила крышку, разлила ароматный напиток по крышечкам-стаканчикам.
– Ты с семьей видишься? – спросил вдруг Димыч.
Лука чуть не выронила стаканчик.
– Муня говорила, у тебя проблемы с ними, ты ушла из дома. Это правда?
– Правда… – помолчав, ответила она. – Я с ними не вижусь…
– Скучаешь?
Девушка повернулась к нему.
– Дим, почему ты спрашиваешь?
Он замялся – видно было, что смутился. Характерным жестом поправил на переносице поттеровские очки.
– Видишь ли, мои предки живут в Европе, уже лет шесть как… И меня зовут переехать. Я окончил химико-технологический, пока учился, о переезде речи не было. А теперь не знаю, что делать. По ним ужасно скучаю! Они у меня хорошие… Но и уезжать не хочу. Вот и спросил, как ты… одна. Как справляешься?
Лука отпивала мелкими глотками кофе и думала о том, что благодарна парню за искренность и это смущение. Действительно, жаль, что она не в его вкусе! Покосилась на него. Он смотрел на дорогу. Губы сжаты, желваки напряжены. Ждет ответа. Действительно ждет!
– Я справляюсь! – твердо сказала Лука. – Как тебе объяснить… Я вдруг поняла, что могу делать все сама. Принимать решения. Покупать продукты. Планировать расходы. Нести за кого-то ответственность. Раньше это было мне не нужно. Я поняла, как это для меня важно – ни от кого не зависеть! Но… – она закрыла термос крышкой и убрала в рюкзак, – но ты прав, Дим. Я скучаю по ним… Вот только мы плохо расстались. И я не знаю, как теперь все исправить!
Собеседник вздохнул.
– Вот и я не знаю, как им сказать, что уезжать не хочу! Придумываю отговорки… А еще, знаешь, боюсь, что встречу какую-нибудь классную девчонку, а она со мной будет только для того, чтобы уехать туда!
Лука почесала в затылке. Девчонки, они разные бывают!
– А ты не говори! – оживилась она. – Вот до свадьбы и не говори?
– А потом? – поморщился Хотьков. – А если это будет ее заветная мечта – уехать? И она как узнает, начнет меня уговаривать?
Лука отобрала у него уже пустой стаканчик и бросила в рюкзак. Подумала.
– Знаешь, Димыч, если она действительно будет тебя любить, никогда не сделает того, чего ты не хочешь! И заставлять не станет!
– Думаешь? – просиял тот.
– Думаю, – кивнула Лука.
На сердце было тепло. Когда кто-то делится с тобой сокровенным, кто-то считает тебя достойным, чтобы поделиться, – это так здорово! Наверное, это и называется – друзья? Не те, с которыми пьешь пиво и блюешь потом под забором, обжимаешься в подъездах, треплешься ни о чем. Не те, что хвастают перед твоим носом каждой новой тряпкой или телефоном, каких ты себе позволить не можешь. А настоящие… настоящие друзья!
Свет фар выхватил ржавые ворота с надписью: «Садоводческое товарищество „Алешинские трясины“». Фонарей за ними почти не было. А там, где были, блестела тускло и жутковато вода в мелиорационных канавах.
– Где это мы? – почему-то шепотом спросила Лука.
Уверенность не вселял даже басовито звучащий мотор.
– Дачный поселок.
– А почему темно так?
– Да в конце ноября кому ж тут быть? Съехали все.
– Яр здесь живет? – догадалась, наконец, Лука.
Димыч кивнул.
– Но почему?
Он пожал плечами:
– Подробностей не знаю… Знаю только, что квартиру сдает, а живет на даче. Круглый год. Муня рассказывала…
Машина остановилась у калитки. Забор был не новым, но крепким. Лука вышла, зябко обнимая себя за плечи, с наслаждением вдохнула воздух, пахнущий влагой, палой листвой и немного дымом.
Димыч дернул калитку, чертыхнулся. Наступив на капот машины, налег на забор грудью, перемахнул на ту сторону. Спустя мгновение открыл створку.
– Заходи.
Лука шагнула вперед. Темнота стояла – хоть глаз выколи. Девушка сама не заметила, как перешла на периферическое зрение, и тут же будто попала в сад Спящей красавицы. Деревья медленно делились с землей серебряными отблесками древесных соков, желтая трава, покрытая изморозью, мерцала самоцветами, голубел лежащий кое-где снег, еще не успевший сваляться в плотный наст. От двухэтажного классического дома с двускатной крышей веяло надежностью, возрастом, счастьем когда-то полной семьи. Лука будто воочию увидела красивую белокурую женщину, стоящую на крыльце и зовущую кого-то с такой ласковой улыбкой, что у нее защемило сердце. Если доведется когда-нибудь встретить настоящую маму, она хотела бы, что та выглядела именно так. Ненакрашенная. Простоволосая. Полная любви. Светлая.
Внутри дома, сияющего ровно и уверенно, едва теплилась искра. Искра чьей-то жизни.
– Димыч! – воскликнула Лука, хватая его за руку. – Скорее!
И побежала по дорожке, вымощенной шестиугольными плитками.
Дверь оказалась не заперта. В полутьме коридора на полу дрожал затухающий отблеск огня из печи. Еще не войдя в комнату, Лука, не задумываясь, движением ладони пробудила в очаге язык пламени, заставив его голодно загудеть. Мимолетно удивилась легкости и силе, с которой это получилось, подбросила в печь пару поленец из сваленных рядом кучей и обернулась, холодея от страха, когда услышала сдавленное ругательство Димыча.
Алхимик стоял рядом со старой кроватью с продавленным пружинным матрасом и держал за край тонкое одеяло. Под ним виднелось человеческое тело, покрытое засохшими ранами. Правая рука была перевязана, но тряпки уже побурели. Тело пошевелилось и что-то невнятно промычало.
– Лука, включи свет! – хрипло приказал Хотьков, одним движением сбрасывая с тумбочки на пол все, что там стояло, включая… знакомый Луке гламурный рюкзачок.
Она метнулась к стене, нашарила выключатель, щелкнула. Свет не включился.
– Пробки выбило! – констатировал алхимик. – Поищи, в коридоре должен быть щит!
Лука пошарила дрожащими руками по стенам в коридоре, плюнула и перешла на периферическое зрение. Щиток обнаружился сразу. Вдавила выбитую пробку в гнездо, позади вспыхнул свет. И сразу последовало новое затейливое ругательство Хотькова.
Войдя в комнату и остановившись у кровати, Лука прижала ладони ко рту. Не доводилось ей еще видеть человеческого тела, превращенного в кусок мяса. Битые морды, сломанные носы – доводилось. А вот всего остального…
Человек был весь покрыт коркой засохшей крови… Человек? Щекой на измазанной подушке лежал Ярослав Гаранин, и его профиль казался очень четким и страшно красивым. Или красиво страшным?
– Чего стоишь? – прикрикнул Димыч, доставая из своего рюкзака пластиковый бокс и ставя на тумбочку. – Нужна горячая вода, придумай что-нибудь!
Лука придумала. Уже и не переходила на обычное зрение, и сама того не замечала. Во дворе был колодец. В прихожей обнаружилось ведро. Огонь в камине радовался и прыгал.
– Найди какую-нибудь тряпку чистую и оботри его, когда вода согреется, – продолжал приказывать Хотьков.
В этот момент он намешивал в столовую ложку капли из нескольких пузырьков. Затем достал из рюкзака пачку шприцов, набрал получившийся раствор и всадил шприц Гаранину в предплечье. Не церемонясь, полез в его рюкзак, вытащил несколько флакончиков, рассмотрел. Сердито швырнул пустые на пол.
– Идиот! У тебя антидота было на кошку, а не эту тварь! Ты о чем думал вообще?
Гаранин пошевелился. Посмотрел на него одним глазом. Глаз смеялся.
– Э-ко-но-мил…
– Мля-а-а! – Димыч схватился за голову. – Да я бы тебе в долг дал! Трупный яд спустя четыре-шесть часов начинает действовать! Доехать-то ты доехал! А потом что?
– Лежал… – лаконично ответил Яр.
Лука тронула воду пальцем – теплая. Нашла на кухне миску и там же полотенце. Понюхала. Вроде чистое. Зачерпнула воды из ведра, присела на край кровати. Мужественно обмакнула тряпку в миску и принялась стирать с Гаранина кровавые подтеки. К ее удивлению, под ними не всегда обнаруживались раны. В некоторых местах были свежие шрамы, в других – белые полосы, оставшиеся от шрамов. И лишь кое-где глубокие царапины на коже казались воспаленными, из них сочилась зеленоватая жидкость.
– Ножницы! – голосом проводящего операцию хирурга сказал Димыч.
Лука, благодаря периферическому зрению уже неплохо ориентирующаяся в доме, принесла из кухни ножницы.
– Лежи тихо, – Хотьков наклонился к Гаранину, – понял? Я срежу бинты и обработаю рану. Там то, что я думаю?
Гаранин, отвернувшись, пробурчал в подушку:
– Горе… от… ума…
– Ты его протирай, протирай, – хмыкнул Димыч, – вот уже и на человека похож!
Лука и протирала. Спину… Бок… Ноги… Стащить бы с него боксеры, переодеть в чистое! Подумала – и зарделась, как красна девица. Да чего она там не видела-то, в боксерах?
Алхимик осторожно, но быстро резал присохшие бинты, одновременно поливая их странно серебрящейся жидкостью из пластиковой непрозрачной бутылки, извлеченной из своего рюкзака. И жидкость, и бинты дымились и шипели. Гаранин неожиданно дернулся и тоже зашипел.
– Держи его! – бросил Хотьков и вдруг заорал: – Сильнее!
Лука со всей силы навалилась на изогнувшееся дугой тело. Вздулись рельефные мышцы, – и почему она раньше не замечала, что Гаранин настоящий качок, как те парни, что разговаривали в «Черной кошке» о разных монстрах… Подумала и сразу вспомнила: «Я не Видящий, со мной так не получится!» – «А кто ты?» – «Смотритель кладбищ».
Из потрескавшихся губ Яра рвалось хриплое рычание. Такое не мог издавать человек…
Димыч всадил второй шприц – прямо ему в грудную клетку. И когда успел набрать?
Лука лежала на Гаранине грудью, потом вообще перебралась на кровать, залезла на него верхом, блокируя бедрами его ноги, пытаясь прижать собственным весом к матрасу. Весу-то было… Он мотал ее, как мустанг – ковбоя-неумеху. А затем вдруг застонал и обмяк. Затих. Лишь блестели бешено из-под полуприкрытых век по-кошачьи сузившиеся зрачки.
Хотьков вновь взялся за ножницы. Бинты наконец опали, явив чудовищно распухшее предплечье, в буграх и уплотнениях, белый излом кости в ране и три рваных полосы выше на странного зеленоватого цвета коже. Больше всего они походили на следы когтей. Когтей здоровой трехпалой лапы.
– Черт! – совершенно спокойно сказал алхимик. – Так это не гуль был… Альгуль… Моего НЗ тут не хватит! Плохо дело! Мышцы уже перерождаются…
– Что с ним? – пересохшими от ужаса губами спросила Лука. – Он умирает?
– Умрет в первое же полнолуние, – кивнул Димыч, отчаянно морща лоб, – но до этого станет весь таким, как предплечье, видишь? И кинется убивать! Дурак! Гаранин, я не думал, что ты такой дурак!
– Сумма… – вдруг четко сказал Яр. Он смотрел на алхимика этими самыми кошачьими зрачками совершенно серьезно. – Мне нужны деньги!
– Никакие деньги не стоят жизни! – поморщился Хотьков.
Гаранин едва уловимо усмехнулся.
– Ты даже не представляешь, как прав, Димыч! Но в нашем гребаном мире деньги – иногда то, что может подарить если не жизнь, то надежду на нее!
Лука разговора не слушала. Так и не могла отлипнуть глазами от разлома в ране, трех кровавых полос и кожи вокруг – зеленовато-мертвенной, бугристой. Умирает? Этот парень, которому она носом упиралась в футболку с изображением какого-то гада, рыдая о жизни, что не смогла спасти? Внутри будто разворачивалась горячая пружина, опаляющая огнем кожу, руки, пальцы. Нет, это неправильно – умирать вот так, превращаясь во что-то, явно отдающее мертвечиной, с этим ненормальным блеском в глазах и еще более ненормальным спокойствием. Нет, это неправильно – умирать сейчас, ведь каждому отмерен свой срок! И той девуле в ботильонах на каблуках был отмерен, да вот кто-то решился нарушить, а она не смогла остановить… Не смогла! Не смогла умерить злость на брата – и он пострадал! Может быть, останется калекой на всю жизнь! Не смогла спасти… Неужели и здесь не сможет!
– Лука? – предостерегающе воскликнул Димыч. – Лука, что ты творишь?!
Лука не обратила внимания. Накрыла ладонями рану, заставив Гаранина дернуться от боли. Сжала предплечье изо всей силы – откуда только они взялись против такого культуриста, силы эти – и ощутила внутри, под зеленой кожей, злую горячую ярость, слепую, глухую, голодную. Так вот ты какой, магический вирус! Не будет тебе места в человеке, от начала времен до скончания века, изыди, Силой нас всех заклинаю тебя, вон из тела! ПРОЧЬ!
Димыча снесло с кровати, основательно шмякнув спиной о стену. Сползя на пол, он расширившимися глазами наблюдал, как поглотила ярчайшая вспышка тонкую белокожую фигурку с черными встрепанными волосами и горящими нездешним светом глазами, как обожгла она потомственного ведьмака Ярослава Гаранина, заставив того заорать не столько от боли и ужаса, сколько от яркости, ранящей адаптированные к темноте глаза. Как свет втянулся в рану, каленым железом выжигая яд, оставляя вместо излома – ровную кость, вместо порванных следов – коричневые полосы. Эти уже не сойдут – шрамы от альгуля ничем не свести! Как, запрокинув голову, медленно оседает Лука в объятия Гаранина, успевшего подхватить ее, как пушинку, и уложить рядом, склониться над ней, вглядываясь в запавшие закрывшиеся глаза.
– Димыч! Димыч, твою мать!
– Не ори! Тут я… Ох…
– Что с ней?
– Да отодвинься ты, сейф засыпной! И не сдвинешь же!
Спустя несколько мгновений Хотьков озадаченно почесал себя в затылке. Жест этот так не вязался с его щегольским одеянием и очочками с дурацкой оправой за пару сотен баксов, что Яр посмотрел на него едва ли не с ужасом.
– Что с ней, Димыч?
– Ты не поверишь… У нее проявился Дар…
– Не понял! Опять?
– Опять… Похоже, она целительница! Очень сильная!
– Е-мое…
– Вот-вот. Дай руку гляну?
– Не осталось ничего… кроме шрамов. Такое вообще возможно? Она же неинициированная, да?
– Да. Знаешь что, Гаранин, ты помалкивай о том, что здесь произошло. И вот еще, пусть останется у тебя на сегодня, отоспится. Блин, она от предыдущего-то раза не отошла! Я сейчас съезжу домой и привезу еще зелий. Тебе тоже скоро понадобятся. Мгновенная регенерация просто так не пройдет, придется отлежаться!
– Но…
– Яр. Посмотри на нее. Куда я сейчас ее потащу? Знаю, ты никого не желаешь видеть в своем логове, но… она тебе только что жизнь спасла! Не знаю как, но спасла!
– Убедил, – лаконично ответил Гаранин.
Будто подтверждая свои слова, он поднялся, едва заметно пошатнувшись, бережно накрыл Луку одеялом и направился на кухню. Послышалось дребезжание чайника, звуки торопливых, жадных глотков.
Хотьков собрал свои пузырьки в бокс. Брезгливо скинул с кровати побуревшие бинты.
– Бинты пожги, слышишь, Яр?
– Сейчас приберусь. И, Димыч…
– Что?
– Спасибо! Я твой должник!
– Не за что.
– Ты тоже не говори никому…
– Про что? – уточнил Хотьков, скрывая усмешку.
– Ну… что я облажался…
– Раз признал – не скажу! – засмеялся алхимик и вышел из дома.
В высоком небе перемаргивались равнодушные ноябрьские звезды.

* * *

Лука проснулась от ощущения света, балериной танцующего на веках. С изумлением открыла глаза – из незанавешенного окна действительно били солнечные лучи, падали яркими пятнами на кровать, на которой она лежала, прижавшись виском к чьему-то плечу, казавшемуся вырубленным из железного дерева… Последним воспоминанием была чудовищно изуродованная рука Ярослава Гаранина… та самая, к которой она сейчас прижималась! Она вскинулась, разглядывая абсолютно целую руку, с нормальной кожей, не изувеченной ранами и изменениями плоти. О произошедшем напоминали лишь три коричневых бугристых следа на предплечье.
– Я засыпаю чего-то, – буднично сказал Гаранин, – за тобой должен приехать Димыч. Будь другом, там, на кухне, стоит сумка. Сверху листок с адресом. Можешь заскочить, передать?
Лука села на кровати, с силой потерла щеки. И только после этого оглянулась на говорившего. Тот выглядел бледным и помятым, однако не было ни следа вчерашней мускульной мощи или ненормально суженных зрачков. Он и правда засыпал! Зевал отчаянно, тер глаза, как мальчишка – Темка делал так же, когда был маленький. Лука чуть не погладила его по встрепанной макушке, как брата.
– Я ждал, пока ты проснешься, – встрепенулся Гаранин, выгоняя себя из очередного сонного облака, – хотел поблагодарить. Ты меня спасла!
– От чего… От чего я тебя спасла? – удивилась Лука.
Навязчивым воспоминанием замаячило перед глазами предплечье цвета мертвечины с белым изломом кости внутри, в красных разводах плоти и крови.
– Альгули заразны. Если их яд попадает в кровь, в первое полнолуние начинается перерождение… Я не учел, что это мог быть альгуль, а не гуль, следы идентичны… Там, в Брянске.
– Альгуль? – с ужасом переспросила Лука. – Да что это за хрень такая?
– Телефон… – совсем вяло ответил Яр. – В рюкзаке… Посмотри фотки…
И вырубился. Не задремал, не уснул, а именно вырубился – мгновенно и крепко, и так, что будить его казалось кощунством.
Лука встала и огляделась. В комнате прибрались – ни следов вчерашнего разгрома, ни кровавых бинтов на полу. На Гаранине была простая серая футболка и тренировочные штаны. Трогательный рюкзачок аккуратно стоял на тумбочке у кровати. Прежде чем приступить к его обыску, Лука прошлепала на кухню, напилась теплой воды прямо из чайника и заглянула в большой пакет на стуле у стола. Из него выглядывал смешной голубой пластмассовый щен с огромными карими глазами, под которым угадывались пакеты с какими-то припасами. Под ним обнаружился листок с адресом, который Луке ни о чем не говорил. Она повертела бумажку, разглядывая ее то так, то эдак, сунула в карман джинсов и, вернувшись в комнату, мужественно полезла смотреть фотки.
Впрочем, мужество быстро себя исчерпало. Телефон скупо показывал молчаливые надгробия, навсегда скрывшие тайны своих подопечных, следы на земле, трехпалые, глубокие, от тяжелого тулова… А вот и само тулово – зеленовато-плесневелого цвета, морщинистое, покрытое слизью… Непропорционально длинные руки, точнее, лапы, пальцы оканчиваются стилетообразными когтями – вот чем оставлены следы на предплечье Гаранина! – короткие сильные ноги, огромная угловатая голова с ушными отверстиями, покрытыми складками сморщенной кожи, с маленькими красными глазками, с носом, какому позавидовало бы само изображение Смерти, с пастью, нижней челюстью напоминающей ковш бульдозера, усеянной иглоподобными зубами…
– Ф-фух! – сказала Лука, положив телефон экраном вниз и не решаясь смотреть дальше.
За забором послышался шум мотора. Раздавшиеся спустя пару минут размеренные шаги сообщили о появлении Димыча.
– Живые? – спросил он еще от двери.
– Относительно, – мрачно ответила Лука. Едва алхимик шагнул через порог, сунула ему под нос телефон с мерзкой тварью. – Вот что это, а, Димыч? Что это такое, я тебя спрашиваю?
Тот, вздохнув, отнял у нее телефон, которым она потрясала перед его носом, принялся разглядывать картинки. Затем вернул телефон девушке.
– Сия препакостная тварь, – принимаясь выкладывать на тумбочку пузырьки и коробочки, буднично сообщил он, – является подвидом гуля обыкновенного, кладбищенского падальщика, и отличается от него – при меньших размерах – силой, скоростью и коварством, а также ядовитой слизью, покрывающей кожу и вызывающей мутации у представителей вида homo sapiens. Питается трупами, предпочитает тела возрастом от дня захоронения до одного месяца, но может и старые кости погрызть, если больше нечего, или на живого человека напасть. Обычно они охотятся стаями, и нашему другу несказанно повезло, что представитель славного рода нежити был один. Иначе нам с тобой, боевая подруга, и лечить было бы нечего…
Он так и сказал – нечего, и Луку неожиданно затошнило, да так сильно, что она метнулась на крыльцо, перегнулась через перила, сворачиваемая болезненной судорогой. А затем ощутила укол в предплечье.
– Откат, – констатировал Хотьков, отдергивая от нее шприц, – потерпи немного, сейчас лекарство подействует. Как придешь в себя, будь зайкой, сделай нам кофе? Выпьем и поедем… А я пока Яра проколю и оставлю инструкции, как восстановиться побыстрее.
Отплевавшись от горькой слюны, заполнившей рот, Лука крикнула в открытую дверь:
– А у меня-то от чего откат? Я понимаю – Гаранин, он вчера такой был… Такой…
– Распрекрасный? – донесся смешок.
Лука вздохнула и пошла готовить кофе.

* * *

Хотьков высадил ее по указанному в бумажке адресу и укатил, огорошив напоследок:
– Вот как вспомнишь все, что вчера произошло, так и поговорим.
До этого на все вопросы Луки о том, почему она так плохо себя чувствует, ведь досталось-то Гаранину, отмалчивался или отшучивался.
Что же такого она натворила?
Перед ней высился КПП городского онкологического центра. Прочитала название – и сердце екнуло. Место скорби…
– Вам куда? – спросил охранник на входе, и тут только Лука поняла, что понятия не имеет, к кому пришла.
– Направо, третий корпус, – покосившись на макушку голубого щенка, торчащую из сумки, сообщил охранник. – Посещения с десяти до двенадцати!
– Спасибо! – злясь на Гаранина, ответила Лука.
И ведь у нее даже телефона его нет! С другой стороны, чего злиться? Сама виновата. Надо было его растолкать да все выспросить!
Зайдя в вестибюль третьего корпуса, Лука двинулась к окошку, в котором сидела старушка в белом халате, крест-накрест перевязанная пуховым платком. Двинулась решительно – а чем еще, как не уверенностью в себе, прикрывать собственный идиотизм?
– Вот! – ахнула она сумку на стойку. – Передача!
– Кому? – подозрительно прищурилась бабка, отчего стала напоминать раздобревшего Соловья-разбойника, собравшегося свистнуть.
Лука молчала.
– От кого? – старушка прищурила второй глаз, а Лука оживилась:
– От Ярослава Гаранина.
– А что ж сам Славка не пришел? – заволновалась бабка, широко раскрывая глаза. – Чай, случилось что?
– Простыл, температурит! – ответила девушка первое пришедшее в голову.
Славка, значит? Первого попавшегося так по-свойски не зовут!
– Бахилы на… – неожиданно приказала старушка. – В следующий раз свои приноси! Куртку в гардероб. Пятый этаж, пятьсот пятнадцатая палата.
Девушка растерянно взяла бахилы и отправилась в гардероб – сдавать куртку.
Пока стерильно-серый лифт нес ее на пятый этаж, она ломала голову, кого увидит? Мальчишку? Вряд ли, конечно, судя по голубому щенку! Значит, девчонку? И при чем здесь некто Гаранин – непонятный парень с темным прошлым, заразительным смехом и подозрительным родом занятий?
За раздумьями сама не заметила, как толкнула дверь указанной палаты. Из небольшого холла направо и налево были распахнуты двери. Слева было пусто. В комнате справа у окна стояла худенькая фигурка в смешном халате с розовыми медведями и косынке. На звук двери она резко обернулась… И Лука поразилась сходству скуластого лица с огромными синими глазищами, которое могло бы принадлежать эльфу, но никак не ребенку, с лицом Яра. Неужели дочь?
– Вы кто такая? – вполне дружелюбно спросил эльф.
– Лука, – осторожно сказала Лука, входя, – а ты? Твоя фамилия Гаранина?
– Бабо шкина я, – с достоинством отвечал эльф, – Алуся.
– Это тебе от Яра Гаранина, – Лука протянула ей пакет и поразилась беспокойству, отразившемуся на худом личике, взрослому такому беспокойству, серьезному.
– А сам он где?
– Простыл, температурит! – уже привычно ответила Лука.
– Ну вы и врете, – с убеждением ответила Алуся, но пакет взяла. – У него никогда температуры не бывает! Он мороженое в тридцать градусов мороза съест и не заболеет! Так что с ним?
Почти прозрачные пальцы крепко и бережно обхватили голубого щенка и вытащили из сумки. В изголовье больничной кровати уже сидело несколько разноцветных зверей – розовый бегемот, вполне себе зеленая лягушка, сиреневый единорог и солнечный, огромных размеров котище. В этой славной компании только голубого щенка и не хватало!
– Подрался он… неудачно, – на этот раз почти честно ответила Лука и села на стул у стены. – В общем, так, Алуся, он просил меня передать этот пакет, но не объяснил кому. Поэтому давай знакомиться еще раз – меня зовут Лука, и я его…
– Девушка? – заинтересовалась Алуся.
– Знакомая, – поправила та. – А ты, Алуся Бабошкина, его?..
– Сестра, – церемонно кивнула девочка, – младшая. Родителей у нас нет, так что он мне и за маму, и за папу.
Вблизи Лука рассмотрела, что она старше, чем ей показалось вначале.
– Как это нет родителей? – удивилась она и подумала, что могла бы не спрашивать, а посмотреть пример в зеркале.
– Погибли в автокатастрофе. – Алуся говорила об этом спокойно, как человек, который или принял трагедию, или не помнит ее. – А ему очень плохо?
– Не волнуйся, думаю, скоро он сможет тебя навестить сам, – улыбнулась Лука – в мастерстве Димыча она не сомневалась. – Ты лучше сумку разбери, там продукты некоторые надо в холодильник убрать!
– Поможете?
Вдвоем они разобрали сумку, оттащили часть съестного в большой холодильник в конце коридора, а когда вернулись в палату, Алуся церемонно пригласила:
– Выпьете со мной чаю?
На столе лежали разнообразные печенья в пакетах. Как тут можно было отказать?
Выпечка сближает людей. За чаем Алуся задала Луке кучу вопросов – о ней, о ее работе, о том, как она познакомилась с Яром, о коте и еще о многом. Спустя час они болтали, как подружки, а Лука давила, давила, давила в сердце нехорошее ощущение, тень мысли о том, что из ЭТОЙ больницы не все выходят. И хоть и казалась эльф Алуся уже потусторонним существом, тонким, легким, прозрачным, слабым, Лука не могла, не хотела додумать эту мысль до конца.
– Девушка, время посещений закончено! – заглянула в палату румяная медсестра.
– Ой, – искренне расстроилась девочка.
Радость в ее глазах от неожиданного развлечения в виде посетительницы мгновенно угасла.
– Вот что, Алуся, – решительно сказала Лука, поднимаясь, – я спрошу у Яра, можно ли мне тебя еще раз навестить, договорились?
– Я сама у него спрошу! – расцвела девочка. – Когда явится! Ты мне еще фотки своего кота покажешь?
– Конечно! Пока.
Только выйдя на улицу, Лука выдохнула. Сырой ветер казался сладким, куда слаще тех самых больничных печений. Почему так произошло? Почему девочка больна? Смешная, непосредственная, маленькая – и с такими нечеловечески взрослыми глазами, словно глядела издалека… из-за порога. Почему? Почему? Почему?..
Ответов Лука так и не услышала.
Вторую половину дня она провела дома – заглаживала вину перед брошенным и обиженным Вольдемаром (сыром и креветочной пастой в основном), занималась с Анфисой Павловной. Сегодня стихия слушалась ее моментально. Горящий на ладони язычок пламени удавалось уменьшить до микроскопического, увеличить до впечатляющего и распространяющего жар, свить в яркую ленту, пускаемую по всей кухне без ущерба для оной, и даже слепить в тугой опасный шарик, который Лука не хотела бы встретить ни одной частью тела.
– Да ты умница, иллюминация, магия у тебя в крови! – глядя на нее поверх спущенных очков, сказала довольная учительница. – Стоило преодолеть страх перед болью – и все пошло как по маслу. Вот это… – она указала на огненный шар, сердито ворочающийся на ладони Луки, – довольно страшная вещь, если знать, как им пользоваться. В современных романах неучи пишут о боевой магии, каковой, по сути, не существует. Около семидесяти процентов заклинаний, призванных разрушать и уничтожать, основаны на использовании магии стихийников, остальные тридцать – извращение идеи целительства или использование призванной нежити для усилия собственных физических сил. Последнее тебя не касается, слава богу. Однако тот, кто умеет создавать разрушительные заклинания, должен и знать, как нейтрализовать их силу. Вот представь, что кто-то метнет в тебя такой шарик. Что ты сделаешь?
– Увернусь! – не задумываясь ответила Лука.
Вольдемар терся об ее колени и с любопытством поглядывал на шар. Похоже, огонь кота не пугал, а вызывал гастрономический интерес.
Анфиса Павловна хмыкнула. Хмыкала старушка всегда со вкусом и разнообразными эмоциями.
– И от следующего? Боюсь, он поджарит-таки твою корму! Нет, это не выход. У тебя два пути – закрыться щитом или перехватить контроль над огнем до того, как он тебя достигнет. Со вторым пока подождем, а для первого нужно, чтобы ты освоила какую-нибудь следующую стихию.
– Стойте, – воскликнула Лука, гася шар, – огонь, что ли, я уже освоила?
– В пределах базовых знаний ученика, – улыбнулась Анфиса Павловна, – теперь твоя задача тренироваться, где возможно, не привлекая внимания и оттачивая навыки. А на следующем уроке изучим что-нибудь новенькое. И что это будет? – Она выжидающе посмотрела на Луку.
– Вода! – ответила та. – Или земля!
– Но почему не воздух?
Лука замялась.
– Не знаю. Мне он не нравится!
Анфиса Павловна снова хмыкнула, однако ничего не сказала.
Несмотря на насыщенный событиями день, Лука решила вечером сходить в «Черную кошку» в качестве клиента. В том ненормальном мире, в котором она так неожиданно очутилась, выпить с друзьями кофе и поболтать казалось самым нормальным. В клуб заходила через главный вход, выглядывала Мунину компанию за столиком и не заметила, как от стены лениво отлепился мужчина и направился ей наперерез. Увидела лишь тогда, когда он загородил вход в зал. Подняла голову. С высоты своего роста на нее с задумчивым выражением лица смотрел Найджел, он же Гоша Паршонков.
– Привет, Лука! – сказал он как ни в чем не бывало. – Рад тебя видеть!
– Кого я вижу! – преувеличенно радостно воскликнула она. – Баунти, здесь, в этот вечер! Мне сказочно повезло!
И попыталась обойти его, однако он вновь заступил ей дорогу.
– Слушай, я хотел извиниться…
Лука остановилась.
– Мне не следовало распускать руки, – с усилием сообщил Найджел, – тогда, в первый твой вечер в клубе, помнишь? Я был пьян и не соображал, что делаю! Гаранин молодец, что меня остановил!
– Молодец, – подтвердила Лука. – Слушай, я принимаю извинения и все такое, но меня ждут друзья. Бойся зеленого змия!
Найджел вдруг широко улыбнулся. Лука отметила, что брюнет выглядел бы очень привлекательно, если бы не некоторое плотоядное выражение, на миг отразившееся в глазах.
– А я как раз хотел угостить тебя коктейлем, в качестве, так сказать, моральной компенсации!
Она уже открыла было рот, чтобы отказаться, когда на помощь пришла Муня.
– Вот ты где! – закричала подруга, выходя в вестибюль. – Мы тебя заждались! Найджел, привет!
– Мне нужно идти, – облегченно сказала Лука.
Брюнет удержал ее за руку. Его пальцы были сильными, а движения – вкрадчивыми, ласкающими.
– Мое предложение остается в силе! В любое время!
Лука вырвала руку и пошла к Муне, спиной ощущая его заинтересованный взгляд. Да что ему от нее нужно, в конце концов? Чего пристал?
– Чего он к тебе пристал опять? – будто прочитав ее мысли, поинтересовалась подруга.
Лука пожала плечами. Кто их разберет, этих, прости господи, Найджелов?
Муня ничего не спросила про Гаранина, да и остальные встретили ее как обычно, из чего Лука сделала вывод, что о посещении ею и Димычем домика на Алешинских трясинах им не было известно. Оля Всеславская рассказывала о спиритическом сеансе, проводимом мамой для одной знакомой, у которой из квартиры исчезла крупная сумма денег. В доме за выходные народу побывало немного, все хорошо известные хозяйке. Знакомая была в растерянности – несмотря на доверительные отношения с посетителями, деньги исчезли.
– Конечно, она не верила, когда мама достала спиритическую доску, – смеялась Оля, – все приговаривала, что это суеверия, мол, как можно доверять такие серьезные вопросы блюдечку с голубой каемочкой.
– Правда с голубой? – заинтересовался Саня.
Лука поймала вопросительный взгляд Димыча, мол, как ты? Едва заметно кивнула, улыбнулась – все нормально.
– Правда! – хохотала Всеславская. – Это мамино любимое блюдечко, от бабули память!
Неожиданно затылка под волосами будто коснулись холодные пальцы. Лука заозиралась. Найджела нигде не было видно. Взгляд ее упал на панно с изображением пантеры. Зеленые глаза Раисы казались до того живыми, что Луке стало не по себе. Зверюга будто следила за ней. В сумке завибрировал телефон. Она не глядя приняла вызов – Артемка звонит!
– Здравствуй, Лука, – прозвучал низкий, с хрипотцой голос, от которого у нее по спине сразу забегали мурашки и захотелось спрятаться куда-нибудь… в бункер. – Нам нужно встретиться. У входа в клуб тебя ждет машина. Приезжай.
– Куда ты? – вскинулась Муня, когда она встала и пошла прочь.
– Я скоро! – ответила Лука будто во сне.
У обочины стоял черный лимузин. Сердце екнуло – в похожий садилась девушка в ботильонах, о которой Лука точно знала, что ее больше нет на свете. Широкоплечий молчаливый водитель распахнул дверь, дождался, пока пассажирка заберется внутрь, и занял свое место.
Прислонившийся к стене Найджел Паршонков, сощурив глаза, наблюдал, как, на прощание мигнув стоп-сигналами, лимузин исчезает в осенней непогоде.

Часть вторая 
Паутина для ведьмы

За окном замелькали уличные фонари, прибавилось света – машина свернула с лесной дороги в закрытый поселок. Лука на заднем сиденье – ни жива ни мертва – иногда поглядывала на мощный затылок водителя и представляла, как он вытаскивает ее в лес, душит и закапывает под сосной. Почему именно под сосной, она додумать не успела – лимузин остановился перед железными воротами, украшенными черной кованой розой.
– Идите в дом, вас ждут, – сказал ей водитель.
Створки двинулись в стороны.
Лука вышла из машины. По сторонам от побеленной поземкой дорожки стояли розовые кусты, укутанные от морозов и оттого напоминавшие пугала. На участке царили сосны – сосны! – с мощными кронами, уносящимися ввысь, в темное небо, щедро сыпавшее снежной крупой.
Дверь дома распахнулась, выпуская на широкое крыльцо теплый отблеск.
– Лука, – прозвучал тот же самый голос, что она слышала по телефону, – заходи, не стой на холоде!
Вскинув голову, девушка поднялась на крыльцо и прошла мимо высокой женщины с неприметным лицом, чьи шикарные черные кудри сейчас были затянуты в тугой пучок, отчего она казалась моложе.
– Можешь звать меня просто Эммой, – Лука развернулась, – поскольку Эмма Эдгаровна звучит не очень! – неожиданно улыбнувшись, довершила хозяйка дома.
Одета она была в спортивные штаны, толстовку на молнии, из-под ворота которой проглядывала белая футболка. На ногах толстые носки, серые в синих бегущих оленях. Эти носки Луку немного успокоили: злоумышленники не носят носки с оленями!
– Проходи на кухню, выпьем чаю, – направляясь в один из уходящих в глубь дома коридоров, сказала Эмма Висенте, одна из тринадцати Сестер Равновесия и глава магического ковена ведьм.
На просторной светлой кухне было тепло. На подоконнике лежал серый здоровенный котище, сыто жмурил зеленые глаза. Другая кошка, аккуратная, трехцветная, точила коготки о когтедралку, приделанную на угол стены, третья – черная как смоль, с янтарными глазами – растянулась кверху брюхом на ковре у электрического камина.
– Садись, – пригласила Эмма, выставляя из шкафчика молочно-белые чашки и включая чайник. – Есть идеи, почему ты здесь?
Идеи у Луки имелись, но она упрямо замотала головой – мол, нет никаких идей и не было никогда!
Хозяйка едва уловимо усмехнулась, и тут Лука вдруг заметила, что она вовсе не невзрачна. Гладкая ухоженная кожа, чуть вздернутый нос и пухлые губы, темные, почти черные глаза – Эмма Висенте была красива, но хотела казаться незаметной, и это ей удавалось. Она вела себя спокойно и дружелюбно, однако девушка ощутила, что внутри та – как натянутая струна, вот-вот зазвенит от напряжения. Кошки, видимо, тоже что-то такое почувствовали, потому что сменили расслабленные позы – дружно сели столбиками и навострили уши.
– Я знаю твою историю, – заговорила Эмма, разлив чай по чашкам и садясь напротив, – и понимаю твое смятение. За старыми, такими привычными декорациями оказался новый, незнакомый для тебя мир. Слышала, Беловольская взяла тебя в ученицы?
Лука кивнула.
– Старая школа, – отпив чаю, с удовольствием пояснила Эмма, – сейчас, увы, все ускоряется. Раз-два – и ты уже ведьма с минимальным набором положенных знаний. Раньше ученичество занимало большую часть жизни, а мастерство воспринималось не набором инструментов, а философией. Так какой прогресс в твоих занятиях?
Девушка моргнула. Не зная, что ответить, сделала обжигающий глоток. Это с Анфисой Павловной или Муней она могла легко говорить о своих успехах и неудачах, а что сказать этой женщине, один вид которой отчего-то несказанно пугает?
Эмма встала. Ложечка звякнула о блюдечко. Кошки подскочили и унеслись прочь, возбужденно мявкая. Лука проводила их недоуменным взглядом, заметила, что удивление мелькнуло и во взгляде хозяйки дома, но та уже отвернулась – стояла, опершись о подоконник и глядя на заснеженный участок.
– То, что с тобой происходит, Лука, очень и очень важно! – негромко заговорила Висенте. – И по крайней мере одну причину я хотела бы… – она обернулась, коснулась рукой виска.
Лука удивилась мгновенной бледности ее лица.
– …Пояснить тебе… – с усилием произнесла хозяйка и неожиданно стала оседать на пол.
Девушка едва успела вскочить, подхватить ее и уложить на пол, растерянно оглянувшись. И застыла от ужаса – из коридора шли кошки, бок о бок, задрав хвосты, низко урча и прижав уши. Шли к ней!
– Эй, – Лука торопливо затрясла Эмму за плечи, – эй, очнитесь! Да что же это?
Эмма Висенте казалась спящей, однако ее неподвижность пугала. Спохватившись, Лука перешла на периферическое зрение и успела заметить мелькнувшую темную тень. Она разглядела бы ее подробней, однако кошки, выглядящие сгустками пламени разного цвета, с воем прыгнули. Лука закричала и упала на Эмму, стремясь спрятать лицо от нацеленных на него когтей. Раздался звон разбитого окна. Тут же взвыла сирена, и чья-та сильная рука за шкирку оторвала Луку от лежащей женщины и вздернула на ноги. Она узнала того самого «шкафа в костюме», что не обращал внимания на дымовые каравеллы в «Черной кошке». Тот с мгновение смотрел на нее, а потом швырнул в стену. Последнее, что увидела Лука, теряя сознание от боли и ужаса, – как он склоняется над телом хозяйки дома.

* * *

Этот человек замораживал. Он и казался глыбой льда – огромный, светловолосый, с холодными, ничего не выражающими голубыми глазами. Темка называл такие «оловянными».
Незнакомец в черном, очень дорогом костюме и очках в тонкой золотой оправе сидел на табуретке напротив Луки в комнате, в которой она пришла в себя, и раз за разом монотонным голосом спрашивал одно и то же. Она боялась его до икоты, хотя он неуловимо напоминал ей кого-то, но кого – она никак не могла вспомнить.
– Еще раз расскажите, что именно произошло!
– Я приехала по приглашению… Эммы. Мы прошли в кухню, начали разговаривать. Она побледнела и упала…
В кухню заглянул один из охранников:
– Борис Сергеевич, она подъехала!
Названный поднялся, даже удивительно, с какой легкостью он двигал свои килограммы, которых наверняка было больше ста!
– Идите со мной!
Лука опасливо выглянула в коридор. После нападения кошки исчезли, лишь где-то в глубине дома раздавалось их раздраженное и тоскливое мяуканье.
Из разбитого окна кухни задувал холодный ветер, заносил редкие снежинки, ронял на накрытое простыней тело на полу. Лука едва сдержала крик, и в тот же момент ее мягко переставили в сторону. Выглянув из-за широкой спины Бориса Сергеевича, она увидела, как в кухню входит Этьенна Вильевна, ахает, подходит к телу и опускается на колени.
Прядилова-старшая полными слез глазами посмотрела на «айсберг» и тихо сказала:
– Борис, мне нужно увидеть…
Тот коротко кивнул. Этьенна отдернула простыню, торопливо расстегнула молнию толстовки, распахнула полы. Лука не верила своим глазам – на белой ткани простой футболки Эммы Висенте поблескивала однажды виденная ею стрекоза-брошь из самоцветных камней. Этьенна и Борис многозначительно переглянулись. Видящая, наклонившись, поцеловала Эмму в лоб, укрыла простыней, поднялась. И оказалась перед Лукой, которую «айсберг» бесцеремонно вытолкнул вперед.
– Лука? – изумилась Прядилова. – Что ты здесь делаешь?
– Девушка была с Эммой, когда это произошло, – пояснил он.
Из глубины дома раздался душераздирающий кошачий вой.
Лука вздрогнула. Этьенна Вильевна заметила, потому что вдруг прищурилась и перевела взгляд на Бориса.
– Выпусти стражей.
Тот извлек из кармана портативную рацию. Спустя несколько мгновений раздался мягкий топоток, и кошки влетели на кухню. К удивлению Луки, они не обращали внимания ни на нее, ни на тело хозяйки. Обходили кухню по часовой стрелке, тыкаясь носами во все стены и предметы мебели, задерживаясь в углах. Серый котище вспрыгнул на подоконник, струной вытянулся к разбитому стеклу, прижал уши и застыл изваянием.
– Лука, – мягко сказала Этьенна, наблюдая за ним, – скажи мне, кошки были здесь, когда вы разговаривали с Эммой?
– Они что-то услышали! – вспомнила та. – Заволновались и убежали. А когда… когда ей стало плохо, вернулись и бросились на меня…
Этьенна снова переглянулась с Борисом.
– Если бы они хотели броситься на нее, они бы бросились, – с нажимом сказала Прядилова, будто убеждала в чем-то «айсберг», – но они кинулись к окну.
– И разбили его, – кивнул Борис, снимая очки и убирая в карман пиджака. Без них его вид стал еще более угрожающим. – Поторопись, сейчас менты приедут – сигнализация сработала, нам пришлось официально их вызвать. К сожалению, в этот раз замять инцидент не удастся!
Этьенна, будто позабыв о нем, развернулась. Медленно оглядела кухню. Лука знала, что та видит, потому что сама видела: ровное свечение стен, раздраженное – трех сгустков пламени, медленно гаснущее, будто истекающее – накрытого простыней тела. Брошь казалась угольком на левой стороне груди Эммы, жарким, живым, готовым вспыхнуть. Но еще было ощущение… Странное, смазанное чувство неправильности, которое с каждой минутой становилось слабее, однако продолжало холодить кожу, приподнимая волоски вдоль позвоночника. Неприятное чувство! Недоброе!
– Мне нужно знать, где были стражи, когда это произошло, – не оборачиваясь, сказала Этьенна.
– Проверим камеры, – лаконично ответил Борис.
Прядилова, подойдя к столу, взяла одну из чашек, понюхала. Пробормотала: «Тмин, розмарин, можжевельник… и что-то еще…» Посмотрела на Бориса. Тот молча кивнул. Она отставила чашку, открыла дверцы кухонного шкафчика. Судя по тому, как уверенно двинулась именно к этому, – прекрасно знала, что там найдет.
В шкафчике хаотично стояли банки с чаем: металлические, картонные, керамические, с цветастыми надписями и рисунками и вообще без оных, какие-то полотняные и бумажные мешочки… Лука в жизни не видела столько заварки!
– Не трогай ничего, глянем отпечатки! – предупредил Борис.
Этьенна раздраженно передернула плечами, мол, сама знаю. И закрыла шкафчик.
Со двора послышался звук въезжающей машины.
– Прибыли, – сообщил один из охранников, толпившихся в коридоре.
Борис Сергеевич выглянул в окно и спокойно выругался. От этого «спокойствия» Луке захотелось утопиться. Захлопали двери, в коридоре раздались шаги, и в кухню вошел высокий широкоплечий мужчина. Короткая стрижка делала его похожим на бандита, распахнутое пальто с поднятым воротником – на детектива. Выражение лица с резкими чертами не предвещало ничего хорошего. Никому из присутствующих.
– Борис Сергеевич, дорогой, – преувеличенно весело сказал он, не вынимая рук из карманов пальто и не глядя на труп, – сколько лет, сколько зим! Небось не ожидал меня увидеть?
– Капитана увидеть не ожидал, – пожал плечами Борис, – ожидал участкового…
– Что ж так? – прищурился мужчина. – То дело о покушении на мадам Висенте до сих пор не раскрыто, а я висяков не терплю.
Этьенна Вильевна неожиданно шагнула вперед и звенящим голосом сказала:
– Оставьте этот развязный тон, юноша! Вы находитесь в доме, хозяйка которого сегодня умерла! Делайте свое дело и уходите!
Мужчина, оглядев ее с ног до головы (Луке показалось, что этот взгляд видит даже внутренности), полез во внутренний карман пальто, достал красную книжицу, раскрыл и поднес к лицу Этьенны. Та едва уловимо поморщилась.
– Капитан Мефодий Арефьев, Специальное управление городского ГУВД. Ваш паспорт, пожалуйста. И всех присутствующих. Прошу вас пройти в соседнюю комнату. Николай, вызывай экспертов!
– Это не убийство, капитан, – подал голос Борис Сергеевич, – несчастный случай.
– Гражданин Гаранин, прошу не препятствовать следствию и не делать выводы, которые обычно делаю я, – по-волчьи усмехнулся тот. – Пройдемте…
Гаранин?
Гаранин?!
В совпадение фамилий Лука не поверила, поскольку только теперь поняла, кого именно напомнил ей «айсберг»!

* * *

Лука сидела на диване рядом с Этьенной. Борис Сергеевич молча поглядывал в окно – на деревья за домом. Здесь почти не было сосен – полускрытое темнотой пространство заполняли заснеженные старые яблони, узловатые, крепкие, между ними раскинулись полукружьями какие-то низкие вечнозеленые кусты. «Айсберг» не зря выбрал место для обзора – сидящий напротив дивана на стуле капитан Арефьев оказался к нему спиной, и, видимо, это его нервировало, потому что спина была прямой и напряженной.
– Имя? Фамилия? Адрес? Возраст? В каких отношениях состояли с погибшей? Что делали здесь? По ее приглашению? О чем разговаривали?
Вопросы Арефьев задавал быстро, хлестко, будто по лицу бил. Лука, наоборот, отвечала медленно. Наверное, капитан решил, что она тормознутая, однако у нее и правда язык едва ворочался, а в голове плыл туман. Не сорваться в истерику помогала рука Этьенны Вильевны – Прядилова цепко держала ее за локоть и иногда сжимала, приводя девушку в себя. Капитан слушал и делал быстрые пометки в блокноте с загнутыми уголками.
– Гражданин Гаранин, кто из ваших парней обнаружил тело? – не оборачиваясь, спросил Арефьев, когда Лука наконец все рассказала.
– Костя, зайди. – Борис Сергеевич позвал негромко, но названный тут же вошел в комнату, будто дожидался за дверью.
Капитан полуобернулся, кинув на Гаранина недовольный взгляд.
В открывшуюся дверь вместе с охранником зашли две кошки (кот, видимо, остался на кухне). Черная тут же вспрыгнула на диван, аккуратно села рядом с Прядиловой и уставилась на полицейского немигающим взглядом желто-оранжевых глаз, а трехцветка отправилась к окну, вспрыгнула на подоконник, боднув Бориса головой с аккуратными ушками. Помедлив, тот опустил на нее свою огромную, как лопата, ладонь.
– Итак, гражданин… – Арефьев посмотрел в протянутый охранником паспорт, – …Медведев, что вы увидели, когда вошли на кухню?
– Хозяйка… Госпожа Висенте лежала под окном, девушка пыталась помочь ей, трясла за плечи… Окно было разбито, видимо, Морок… это наш кот…
– Выводы я сделаю сам! – холодно прервал его капитан. – Для чего госпожа Висенте пригласила гражданку Должикову, вы в курсе?
У окна Борис Сергеевич продолжал гладить ластящуюся кошку. Ладонь лишь на мгновение прекратила движение.
– Никак нет, – покачал головой Медведев.
– Лука – подруга моей дочери, – высокомерно заявила Этьенна Вильевна. – Мы пытались сообща устроить ее судьбу.
– Вот как? – по-акульи усмехнулся Арефьев. – Что ж… Вскрытие покажет! – Он резко поднялся. – Никого из присутствующих прошу из города не уезжать, возможно, мне потребуется вызвать вас в качестве свидетелей… а возможно, и нет!
Капитан выглянул в коридор.
– Алексей, заполни протокол осмотра тела и дай им подписать. А я пойду взгляну на старую знакомую…
Лука ощутила, как пальцы Этьенны свело судорогой. Она так вцепилась девушке в локоть, что та невольно попыталась разжать ее ладонь. В кармане шубки Прядиловой зазвонил телефон.
– Ой, прости, дорогая! – опомнилась та, выпуская Луку и отвечая на звонок: – Доченька, тебе нужно приехать и забрать Луку к нам… Да, на пару дней, пусть придет в себя! Мне необходимо остаться, сейчас начнутся звонки… Конечно, не удастся! Это же не наша СБ, а полицейские!
Капитан Арефьев на мгновение застыл на пороге, дослушал телефонный разговор и только после этого вышел в коридор. Борис Сергеевич последовал за ним. И тут Лука поняла, что полицейский не задал ни одного вопроса самой Этьенне!
– Вы встречались? – Она повернулась к Прядиловой. – Он совсем не удивился, увидев вас здесь. И не спросил – зачем?
Та тяжело вздохнула. Поднялась, едва не задев черную кошку. Прошлась по комнате.
– Несколько лет назад на Эмму было совершено покушение. По случайному стечению обстоятельств ей удалось спастись, но погибли наши друзья. Дело вел капитан Арефьев… правда, он тогда был старшим лейтенантом, однако ухватки опера, как видишь, сохранил!
– А причина покушения? – не удержалась Лука.
Этьенна задумчиво погладила трехцветку, сидящую на подоконнике.
– Официальная версия – деятельность благотворительного фонда, руководителем которого была Эмма. Неофициальную, – она запнулась, – думаю, не стоит знать ни тебе, ни полицейским.
– Конечно! – Лука поднялась. – Этьенна Вильевна, простите меня! Вы случайно не в курсе, о чем Эм… она хотела поговорить со мной?
Этьенна развернулась.
– А что она тебе сказала?
– Толком ничего… Начала говорить о тех изменениях, что со мной происходят, и о том, как это важно…
Этьенна вновь полуобернулась к окну, но Лука чувствовала, что она искоса наблюдает за ней.
– Лука, это действительно важно… Что у тебя с затылком?
Едва она задала вопрос, как девушка ощутила тяжелую ноющую боль. Потрогала пальцами – под волосами набухала, наливалась кровью огромная шишка. Видимо, приложилась головой, когда «шкаф» в порыве спасти хозяйку отшвырнул ее в стену.
– Этьенна! – позвал из коридора Борис Сергеевич.
– Присядь, – приказала Прядилова Луке, – я распоряжусь, чтобы принесли лед. Должно быть, ребята не так поняли твои действия…
– Я хотела ей помочь, – тихо сказала та, усаживаясь обратно, – а коты…
– Ш-ш-ш, – Этьенна прижала палец к губам, – пока в доме капитан Арефьев – и стены имеют уши! – И, сильно понизив голос, добавила: – Коты прогоняли не тебя!
Лука вскинулась, но Прядилова уже покинула комнату. Спустя некоторое время «шкаф» по имени Костя Медведев принес ей пакет со льдом, завернутый в махровое полотенце. Отдал, потоптался и прогудел:
– Вы это… простите меня, девушка! Я подумал…
Лука, голова у которой разламывалась, а от холода льда начали стучать зубы, сердито вскинулась:
– И что вы подумали? Вы же меня убить могли!
– Хотел бы убить – убил! – обиженно ответил охранник. – Просто… нейтрализовал! Уж очень все это выглядело… подозрительно!
Несмотря на злость, Луке вдруг представилась картина того, что он увидел, ворвавшись на кухню, – лежащее тело Эммы Висенте, ее, Луку, склонившуюся над ним с непонятным выражением лица, и атаковавших кошек! Она невольно посмотрела на двух из них, так и не ушедших из комнаты. Казалось, теперь те охраняли ее. Стражи? Так, кажется, называла их Этьенна?
– Сильнее прижмите, – посоветовал Медведев и вышел, ступая бесшумно в своих начищенных до блеска узконосых ботинках.
Лука положила сверток со льдом на спинку дивана и откинулась на него затылком. Прикрыла веки. Перед глазами стояло лицо Эммы Висенте… О чем она хотела поговорить? Что держало ее в таком напряжении? «Устроить судьбу», – сказала Этьенна Прядилова. Она действительно была в курсе того, что хотела Эмма, или с ходу придумала ответ для полицейского?

* * *

Девушка сама не заметила, как задремала. Во сне она сидела на круглом синем камне в озере черноты, а вокруг вращались три сгустка пламени – голубого, оранжевого и желтого, и где-то вдали то вспыхивал, то гас еще один – ярко-красный. Короткая вспышка, длинная, короткая. Точка – тире – точка…
– Бедная моя! – ворвался в сон звенящий голос Муни.
Подруга сидела рядом, смотрела круглыми блестящими глазами и гладила Луку по щеке.
– Просыпайся, сейчас домой поедем! Какой ужас тебе довелось пережить! Ну что ж так не везет-то, а?
– Мне везет, – еще не проснувшись, пробормотала Лука, – у меня есть друзья! Отвези меня к Анфисе Павловне, – попросила она, поднимаясь, – там кот голодный!
– Голодный он, как же! – улыбнулась Муня, тоже вставая. – Небось Анфисе Павловне уже все уши пропел, какой он бедный-несчастный-никто-его-не-любит-не-жалеет!
Они вышли в коридор. Лука невольно повернула голову в сторону кухни – там толпились какие-то люди, ползали по полу с лупами в руках, фотографировали. Борис Сергеевич черной глыбой застыл у входа и казался высеченным из камня.
Замешкавшись, она не сразу обратила внимание на то, что подруга за ней не идет. Оглянулась.
Они стояли друг против друга – Муня и капитан Арефьев, а вокруг клубилась видимая звенящая тишина. Будто больше никого не было в мире, только эти двое, и ни прошлого, ни будущего, ни даже настоящего, лишь короткое мгновение, в котором их сердца затихли, опасливо прислушиваясь друг к другу… Пауза была короткой. Спустя пару секунд Муня моргнула и попыталась обойти полицейского, но тот заступил ей дорогу.
– Вы кто, гражданочка?
– Му… Прядилова Мария… Пропустите же!
– Покажите паспорт!
И он первым показал ей красную «корочку».
Муня растерянно достала из сумочки права.
– Паспорта нет, только это…
– Ну как же так, гражданочка? – укорил полицейский, кидая цепкий взгляд на пластиковую карточку. – В большом городе живете, паспорт надо обязательно с собой носить!
В коридор тигрицей выпрыгнула Этьенна Вильевна. Сказала холодно, с милой улыбкой – от такой птицы замерзают в полете! – обращенной к Арефьеву:
– Моя дочь приехала забрать Луку и отвезти домой. Это запрещено законом?
Следом вышел очень пожилой мужчина в темном костюме с галстуком-бабочкой, украшенным булавкой с зеленым крупным камнем. Его Лука видела впервые. Редкий белый пушок, тщательно зачесанный на лысину, вызывал жалость. Тонкая кожа старческого лица казалась бледной, будто присыпанной мукой, но глаза – живые, темные, глубокие – были полны силы.
– Ну что вы, Этьенна Вильевна, – не менее любезно улыбнулся капитан, – красивым девушкам закон не писан! А у вас дочь – красавица!
– Лука, идем! – Муня деловито обогнула Арефьева и за руку потащила подругу прочь. Однако глаза ее смеялись. – Богдан Галактионович, здрасте! И до свидания!
Старик ласково улыбнулся им обеим:
– Здравствуйте, девушки!
Выходя из дома, Лука чувствовала направленные ей в спину взгляды. Кажется, смотрели все трое.
– Кто это? – спросила она Муню, едва села в машину и пристегнулась. – Этот дядька?
– О! Легендарная личность! – ответила та. – Богдан Галактионович Выдра – бессменный секретарь ковена последние семьдесят лет! Он уже давно на покой просится, но Эмма… – она запнулась, – его не отпускала, говорила, что без него как без рук!
– Он колдун? – уточнила Лука.
– Конечно, только не очень сильный. А вот администратор классный, интеллектуал, политик, юрист… В общем, как говорит мама, большой умница!
– А как тебе этот противный капитан? – заинтересовалась Лука. – Ты видела, как он на тебя пялился?
– Да?! – довольно переспросила Муня и тут же отрезала: – Не видела!
Скрыв улыбку, Лука отвернулась к окну и принялась гадать – то, что она наблюдала, когда встретились Муня и Арефьев, было ли на самом деле или почудилось? И если было – видела она это потому, что развивается ее Дар Видящей, или просто так? А если ее Дар развивается, почему она не разглядела ту тень, что мелькнула в кухне перед тем, как упала Эмма Висенте?..
Улыбка исчезла с ее лица. Опять прошило тем ощущением – недобрым, неправильным. И оно не было для Луки внове! Раскручивая назад киноленту памяти, она вспомнила, как испытывала подобное, когда ей привиделась тоскующая претка, когда девушка в ботильонах садилась в лимузин, так похожий на тот, что привез ее, Луку, сюда! Когда смотрела на Ярослава Гаранина, изуродованного кладбищенским падальщиком… Гаранин? Да, Гаранин…
– Борис этот Яру однофамилец? – не глядя на Муню, спросила Лука. – Он вообще кто такой?
Муня как-то странно вздохнула. С сожалением. Машина вывернула с лесной дороги и понеслась по шоссе в сторону города.
– Это его отец. Глава Службы безопасности Эммы… Потомственный ведьмак. В нашей СБ большинство ведьмаков работает и примерно треть колдунов.
– Значит, сын в папу ведьмак? – уточнила Лука.
Подруга пожала плечами.
– У них по-другому быть не может. Это у ведьм Дар может перейти в следующее поколение, а может проявиться через одно или несколько. У ведьмаков рождаются только ведьмаки.
Лука вспомнила Алусю Бабошкину. Та походила на эльфа, но никак не на ведьмака!
– А если девочка родится? – удивилась она.
– Будет обычной, – Муня смотрела на дорогу – поскольку стояла уже глубокая ночь, встречных машин было немного, но глаза они слепили, – трансгенные способности только по мужской линии передаются.
– Трансгенные? – не поняла Лука.
Муня раздраженно откинула волосы с лица.
– Я все время забываю, что ты почти ничего не знаешь! – пробормотала она. – В незапамятные времена охотники при помощи различных зелий придавали себе несвойственные человеческому роду качества, например, ночное зрение, молниеносную реакцию и необычайную силу. Многие болели или гибли, но другим зелья не приносили вреда, и они стали пользоваться ими постоянно. Лишь спустя столетия выяснилось, что такие зелья обладают свойством менять генотип, перестраивая организм под себя. Охотники остались охотниками даже тогда, когда необходимость добывать пропитание отпала. Только теперь они охотятся на нежить…
– А… – открыла рот Лука… и закрыла.
Хотела было спросить про Алусю, но вдруг вспомнила, как Димыч говорил о том, что Яр никого не пускает в свое логово. Остальные тоже считали его замкнутым и неразговорчивым. Да, он встречался с Муней, однако знает ли она о сестре? О ее болезни? О щенке с голубыми ушами и его разноцветной компании?
Всю оставшуюся дорогу подруги молчали, думая каждая о своем.
Анфиса Павловна встретила их на пороге, к удивлению Луки, держа в руках длинное хвостатое тело.
– Это правда? – спросила она девушек, хотя те еще даже не зашли в квартиру. – Про Эмму Висенте – правда?
«Однако быстро в этой среде слухи расходятся!» – подумала Лука, но ничего не сказала, только кивнула, забирая кота из рук домохозяйки. Тот укоризненно шлепнул ее лапой по подбородку. Хоть когтей не выпустил, и на том спасибо!
– С тобой побыть? – заботливо спросила Муня. – Уверена, что не хочешь к нам? Семен Семеныч будет рад!
– Давай я просто в гости приду? – пробормотала Лука – шишка на затылке снова запульсировала, давая знать о себе. – Передай ему, что я тоже скучаю! До завтра!
Домохозяйка сочувственно посмотрела, как Лука, не выпуская кота, пытается снять кроссы. Отобрала кота, пожевала губами.
– Иди-ка выпей чаю, иллюминация. Худющая ты какая стала за эти дни! Надо тебя откармливать!
– Не надо меня откармливать! – возмутилась та, надевая тапки и снова забирая Вольдемара. – Что я, поросенок, что ли?
От горячего чая, в который Анфиса Павловна добавила столовую ложку коньяка из той самой бутылки с виноградной гроздью, Луке стало тепло. Будто таял где-то внутри ледяной шарик, возникший с того момента, как Эмма Висенте стала медленно падать. Вот только никак она не могла забыть выражения ее лица – напряженного, недоумевающего. Что она видела перед тем, как умереть? Свет в конце тоннеля? И что с этим светом было не так?
– Анфиса Павловна, вы боитесь смерти? – ляпнула Лука, не подумав, и тут же обозвала себя идиоткой. Разве спрашивают о подобном пожилых людей, которые к ней, костлявой, и так ближе, чем остальные?
Однако Беловольская не обиделась. Вместо ответа принесла из комнаты толстый фотоальбом в бархатной серой обложке. Положила на стол. Сказала просто:
– Боюсь.
Раскрыла первую страницу. На пожелтевшей от времени фотографии были изображены молодая круглолицая крестьянка в длинном сером платье и переднике, с нитью крупных бус на шее и стоящий за ней дородный мужчина в косоворотке. Погладив изображение ладонью, Анфиса Павловна посмотрела на Луку:
– На самом деле такого вопроса не существует, иллюминация, потому что все боятся! Кто-то предпочитает об этом не думать, кто-то – умолчать, другие – бравировать, но боятся все. Вопрос в другом – как преодолеть страх и встретить финиш достойно.
– И как? – уточнила Лука, с недоумением разглядывая колоритную пару.
Беловольская села рядом, поправила очки на переносице, принялась медленно листать страницы. Групповое фото улыбающихся на фоне стога сена крестьян. Все такие белозубые, прямо завидки берут! Надо же, корова! С надетым на рог венком из клевера! А вот невысокий симпатичный парнишка держит за руку черноволосую красавицу, та смеется, запрокидывая голову…
– Подождите… – Лука удержала Анфису Павловну, – это вы, что ли?
– Я, – улыбнулась та. – Мне здесь восемнадцать… Дане двадцать два.
Лука затаила дыхание. Неужели расскажет? Но Анфиса Павловна продолжила листать страницы. На вопросительный взгляд собеседницы пожала плечами, коротко ответила:
– Не сложилось…
Помолчала, подвинула альбом к Луке.
– Здесь мои воспоминания, иллюминация. Да, они черно-белые. Да, на пожелтевшей бумаге или негативах. Есть более поздние, цветные, яркие, где я – красивая, дерзкая, талантливая, вокруг меня успешные мужчины, и жизнь кажется ластящейся кошкой. Но когда в моем сердце колоколом звучит вопрос: «А как ТАМ?», я смотрю именно эти, черно-белые… Я не скорблю о том, что это было, я радуюсь… Не знаю, поймешь ли ты меня?
Лука чуть было не ляпнула: «Я тоже не знаю!», но вовремя спохватилась и промолчала, поглаживая сидящего на коленях кота. Беловольская вздохнула и поднялась.
– Устала я что-то, да и поздно уже! Пойду лягу. Ты тоже не засиживайся, у тебя такой тяжелый день был – мама не горюй!
Домохозяйка ушла, оставив альбом на столе. Лука подлила себе еще чаю и принялась разглядывать фотки, подперев подбородок рукой. Наверняка большинства из этих людей давно нет на свете, они ушли куда-то туда, за горизонт… Но значит ли это, что там, за горизонтом, с ними можно встретиться?

* * *

Телефонный звонок прозвенел в семь утра.
– Мне нужно, чтобы ты приехала, – прозвучал в трубке голос Этьенны Вильевны, – Муня уже едет за тобой.
– Ку… куда? – не поняла Лука спросонья.
– В дом к Эмме. Мы с Борисом хотим кое-что проверить! – И Прядилова повесила трубку.
«С Борисом!..» Лука помнила, с каким выражением старший Гаранин смотрел на нее. Как на осужденную и приговоренную к смертной казни. Неужели он всерьез думает, что она виновата в смерти Висенте? Если кто и виноват, так он сам и его хваленая Служба безопасности!
Она с неохотой вылезла из кровати и перед тем, как пойти умываться, насыпала коту корма в миску. В другом случае путь до ванны становился травматичным, ибо противное животное, издавая мерзкие звуки, путалось в ногах, так и норовя уронить хозяйку.
– Куда? – удивилась Анфиса Павловна, увидев Луку, похожую на встрепанное привидение. – Отоспалась бы!
Та что-то промычала и ввалилась в ванную.
Звонок в дверь раздался спустя пятнадцать минут. Лука едва успела выпить кофе и съесть кусок сыра.
– Анфиса Павловна, прощание в пятницу, в «Черной кошке», – поздоровавшись, сообщила Муня, – мама просила вам передать.
– В клубе?! – изумилась Лука, но прикусила язык, натолкнувшись на предупреждающий взгляд подруги.
Будут только свои, поэтому нужно подальше от чужих глаз – могла бы и сама догадаться!
– Спасибо, девонька, – вздохнула Беловольская. – Приду обязательно.
В машине одуряюще пахло картошкой фри. Муня протянула Луке пакет из «Макдака».
– Держи, а то на тебя смотреть страшно. Скоро кожа да кости останутся!
– Спасительница, – пробормотала Лука, доставая гамбургер и вцепляясь в него зубами, – и даже кофе есть!
– Большой! – довольно кивнула подруга.
– Зачем я там понадобилась, не знаешь?
Муня покосилась на нее.
– Слышала, как мама ночью по телефону с Борисом Сергеевичем разговаривала. Они хотят что-то вроде следственного эксперимента провести.
– Этьенна Вильевна что же, так и не ложилась спать?
Муня молча мотнула головой.
Черные ворота были распахнуты и походили на разверстую пасть. Несмотря на зимний пасторальный пейзаж за ними, Луке стало не по себе. Впрочем, никто чужой на участок бы не проник – по обе стороны от дорожки дежурили охранники, мощные, с мрачными лицами, выражение которых не сулило ничего хорошего возможным нарушителям частной собственности.
Старшая Прядилова вышла на крыльцо. Ненакрашенная, с темными кругами под глазами, с волосами, собранными в простой хвост, одетая в черные джинсы и свитер, она казалась Муниной сестрой, а не матерью.
– Посиди в гостиной, – поцеловав дочь, сказала Этьенна, – Лука, пойдем со мной!
Лука знала, куда они направятся, и не хотела идти туда. На кухню. Казалось, тело Эммы Висенте, накрытое простыней, все еще лежит там…
Но на кухне было пусто, на столе дымился кофе в огромной чашке, больше напоминающей супницу.
Этьенна Вильевна глотнула кофе и повернулась к Луке.
– Я хочу просить тебя о помощи. И о молчании. Результаты вскрытия будут только завтра… Мы считаем, что они покажут инсульт или инфаркт, и больше ничего. Тот, кто сотворил это с Эммой, знал, что делал!
Лука с ужасом смотрела на Прядилову. Неужели та хочет сказать…
– Я уже говорила – были и другие покушения, – сухо пояснила Этьенна, – и только последнее оказалось удачным. Вот почему нам нужно точно знать о произошедшем здесь, а для этого я хочу заглянуть в твою память.
– Так можно? – удивилась Лука.
– Я могу, – просто ответила Этьенна. – Но мне придется показать Борису. Ты согласна?
Лука обдумывала услышанное. Не очень приятно узнать, что мама подруги может копаться в твоих воспоминаниях, словно патанатом в трупе, но еще неприятнее видеть, как твое сокровенное уплывает к кому-то еще! Перед глазами снова появилось напряженное лицо Эммы Висенте. О чем она хотела сообщить Луке, чего так… страшилась?
– Я согласна, – поморщилась Лука.
У нее было ощущение, что она совершает ошибку, однако стоять в стороне после узнанного девушка не могла. Ведь и сама почувствовала в ту минуту, когда Эмма начала падать, и после непоправимость, неправильность происходящего. Насильственная смерть – нарушение планов бытия, вот ведь какая вещь получается!
Луку боднули под колено так, что она едва не упала. Опустив взгляд, она увидела серого котища… Морок – так, кажется, его назвал охранник Костя? Кот поднялся на задние лапы и потянул к ней передние. На губах Этьенны показалась и пропала грустная улыбка.
– На ручки просится… тоскует, – сказала она и вышла, видимо, отправилась за старшим Гараниным.
Лука расстегнула куртку, размотала шарф и с трудом подняла кота – весила животина немало. Тот толкнул ее головой в подбородок, как делал Вольдемар, и заурчал. Вспомнив, как он выглядел, когда нападал, девушка взглянула на него внимательнее. В ее руках уютно устроилось странное существо, худое – в отличие от своего реалистичного облика! – с длинными лапами, с выпирающими лопатками, из-под которых торчали… маленькие крылышки с четко проработанными перьями. На вытянутой морде, похожей на нос гоночного болида, располагались овальные огромные глаза, прозрачные, как аквариумы с чистой водой, полнящиеся стайками разноцветных искр, будто быстрых рыбешек. Издаваемое Мороком мурчание рождало внутри его тела сгустки синего пламени, которые расходились кругами, как вода от брошенного камня, заставляя светиться и воздух вокруг. Казалось, девушка и кот оказались внутри холодно мерцающей сферы, оттенок которой дискомфорта Луке не доставлял, наоборот, на какое-то мгновение она забыла о том, где и по какому поводу находится, а на душе стало спокойно и легко.
В коридоре послышались голоса. Вошедший Гаранин-старший коротко кивнул, даже не удосужившись поздороваться.
Недовольно мявкнув, Морок стек на пол и запрыгнул на подоконник. Разбитое стекло в створке уже заменили.
– Дай мне руку, – сказала Этьенна Вильевна.
У нее была узкая, прохладная и сильная ладонь.
Борис Сергеевич тоже взял ее за руку – аккуратно, будто боялся размозжить ей пальцы.
– Вспоминай, – мягко подсказала Прядилова. – Лучше всего с того момента, как вошла в дом.
В памяти Луки вновь упал теплый отсвет на заснеженную дорожку – из открытой двери, в которой застыл хрупкий силуэт. Она шла к Эмме Висенте, ощущая в каждом шаге фатальную обреченность – да, она должна была оказаться здесь, рано или поздно! Только вот тому, что случилось, случиться было не дано!
– Постарайся обойтись без эмоций, – пробормотала Этьенна, – только картинки… Только то, что видела, слышала…
…Черная кошка, валяющаяся перед электрокамином, вдруг села столбиком. За мгновение до этого серый котище на окне навострил уши, а трехцветка перестала точить когти. Эмма Висенте ничего не заметила – она смотрела на заснеженный участок, и узкая спина была прямой и напряженной.
Кошки сорвались разом, будто от выстрела стартового пистолета, и понеслись прочь. Помнится, бабушка говорила, что они с ангелами-хранителями играют, неужели правда?
Пожатие Этьенны неожиданно стало до того сильным, что Лука поморщилась от боли. Картинка в памяти дернулась, поплыла… Удивленный взгляд Эммы, которым та проводила кошек, был последним увиденным девушкой перед тем, как прийти в себя и растерянно оглядеть кухню, баюкая четкое ощущение: она только что побывала во вчера!
– Кофе будешь? – раздался совсем близко голос Прядиловой.
Лука сконцентрировала взгляд на ней. Наверное, со стороны вид у нее был слегка ошарашенный.
– Да, спасибо.
– Идите, посидите в другой комнате, – холодно сказал Гаранин-старший, – кофе вам принесут.
Лука кинула на Этьенну взгляд. Та кивнула.
Выйдя в коридор, Лука поняла, что понятия не имеет, где ее ждет Муня. Громко звать подругу в незнакомом доме, который к тому же недавно потерял хозяйку, ей показалось неправильным, поэтому она пошла по коридору, заглядывая во все комнаты подряд. Мягкий топоток за спиной сообщил о том, что Морок последовал за ней. Кот обогнал и остановился у одной из дверей. Посмотрел на Луку, требовательно мяукнул.
– Впустить тебя? – сообразила она.
Толкнула створку, заодно заглянула внутрь. Похоже, это был кабинет хозяйки.
Морок заскочил на письменный стол – огромный, старинный, на львиных лапах, – прошелся по столешнице, разыгрываясь: горбил спину, приседал, делал бешеные глаза и в конце концов сбил на пол несколько фотографий в рамках.
– Ах ты! – возмутилась собравшаяся идти дальше Лука. – А ну-ка, вали отсюда!
Котище спрыгнул, совершенно по-котячьи прокозлил мимо и скрылся за дверью, оставив гостью собирать разбросанные фото. На одной, явно восстановленной фотографии была изображена редкой красоты женщина, неуловимо напоминающая Эмму, в длинном платье, увешанная бусами. Атласная лента прихватывала непокорные кудри. На другой, сидя на берегу озера, хохотала целая толпа каких-то дам в купальниках, а над ними висело облако, похожее на расправившую в полете крылья птицу. На третьей… В середине стоял высокий светловолосый мужчина, обнимая за талии двух женщин. Улыбался спокойно и немного смущенно… Сколько лет назад было сделано фото? Сколько лет назад Эмма Висенте выглядела так ярко, смеялась так счастливо и так нежно прижималась щекой к его плечу, а у Этьенны Прядиловой было короткое озорное каре и совершенно шальные глаза?
Лука поймала себя на том, что разглядывает троицу с любопытством, и почувствовала стыд, будто за чужой жизнью подглядела! Однако вовсе не это привело ее в состояние ступора… На руках у Эммы сидел и нагло щурился сиамский кот – вылитый Вольдемар!

* * *

В коридоре раздались голоса. Лука торопливо поставила фотографию на стол и пошла на звук, надеясь найти Муню. И едва не уткнулась лицом во внушительную грудь старшего Гаранина.
– Что вы там делали? – прищурившись, поинтересовался он, оглядывая ее так, будто она только что вынесла под курткой всю библиотеку и семейные ценности этого дома.
Будь у Луки весло, лопата или еще что-нибудь столь же внушительное, огрела бы его прямо по подозрительному лицу… Какой неприятный тип! Яр, похоже, тоже с ним не в ладах, коли не упомянул ни разу!
– Искала подругу, – отрезала она.
Ушедшая вперед Этьенна оглянулась.
– Борис, куда?
– Коридор просматривается до поворота, – ответил тот. – Дальше – приватная зона, где камер нет. Три помещения – спальня, ванная, малая гостиная. На видео стражи направились именно туда.
Прядилова что-то пробормотала и завернула за угол.
Луку прошиб пот. Показалось, что Этьенну она больше не увидит, будто там, впереди, пропасть, в которую можно падать, падать, падать и так и не увидеть дна!
– Идите с нами! – приказал Гаранин таким тоном, словно говорил: «Мы вам не доверяем, поэтому будьте у нас на глазах!»
Девушка шагнула следом за Этьенной. Та стояла в дверях, залитая солнечными лучами из панорамного окна.
Спальня Эммы Висенте была выдержана в бежево-оранжевых тонах, что только прибавляло силы и радости солнечным пятнам, в беспорядке лежащим на янтарного цвета деревянном полу. Множество фигурок и статуэток украшали интерьер, а на стене висела картина, изображающая молящуюся девушку в полупрозрачной паутине невесомого одеяния. Ее фигура на коленях была затемнена, а лицо, освещаемое одинокой свечой, наоборот, казалось ярким пятном.
Морок и одна из кошек уже были здесь: трехцветка валялась на кровати, накрытой бежевым пушистым покрывалом, а кот сидел на туалетном столике и отражался сразу в трех створках зеркала. Его девушка более не воспринимала серым зверем – стоило взглянуть, как встопорщились смешные крылышки за спиной существа и двух его отражений. Третье… продолжало преспокойно умываться, не обращая внимания на остальных.
– Что-то же завлекло вас сюда? – сердито сказала Прядилова кошкам. – Что это было?
– В спальню никто не заходил, – подал голос Гаранин.
Лука посмотрела на него и едва не отшатнулась. Он был бледен до синевы, оглядывал комнату суженными, как тогда у Яра, зрачками, ноздри точеного носа подергивались, будто Борис принюхивался. Глава Службы безопасности сейчас не походил ни на человека, ни на зверя, скорее на какого-то змееящера из страшных сказок, опасного, неуправляемого… смертоносного. Лука сделала несколько шажков в сторону, стремясь оказаться как можно дальше от него, и… на нее обрушилось ощущение неправильного, непоправимого… Что-то не так было в этой комнате, точнее, там было что-то, чему нельзя находиться в жилых помещениях! Чувство оказалось настолько сильным, что она застонала, обхватив себя руками.
Гаранин, резко развернувшись, шагнул к девушке. Та выставила ладони в извечном жесте защиты, показалось, что Борис Сергеевич походя свернет ей шею, как цыпленку, раздавит не глядя…
– Тихо, тихо, девочка моя, тихо! – В мгновение ока оказавшаяся рядом с ней Этьенна обняла Луку за плечи. – Что случилось?
– Там… – трясущимися губами прошептала та, – там…
Не спрашивая разрешения, Прядилова схватила ее за обе руки. Зрачки Видящей расширились, а на лице появилось изумление.
– Ты чувствуешь неупокоенную душу, Лука! Борис…
– Понял, – коротко ответил тот и вернулся в комнату.
Остановился в центре, покачиваясь, словно на невидимых волнах. Медленно поводил головой, как хищник, почуявший жертву, с шумом втягивал воздух, принюхиваясь. Луке стало жутко. Если и существовала на свете воплощенная смерть, она сейчас была перед ней в образе здорового мужика в щегольском костюме и очочках в дурацкой тонюсенькой оправе!
Неуловимым движением Гаранин-старший развернулся и отправился в угол комнаты, где стояло тяжелое кресло и старинный торшер на бронзовой ноге с зеленым абажуром. Легко подняв кресло, он отставил его в сторону и присел на корточки над паркетными досочками, классически располагавшимися елочками.
– Ну-ка, сядь, – между тем говорила Этьенна Вильевна, подводя Луку к другому креслу, – не знала, что ты не только Видящая, но и медиум!
Лука едва успела удивиться, откуда та знает о Видящей, как Борис Сергеевич извлек из кармана пиджака складной нож, вытащил лезвие и поддел одну из паркетных досок. Порхнуло облачко пыли, едва не заставив его чихнуть… Очень осторожно глава Службы безопасности набрал ее на кончик ножа, поднес к носу. И констатировал:
– Прах. Относительно свежий, от двух месяцев до полугода.
В этот момент у него в кармане загудел телефон.
Ссыпав серую пыль (неужели прах?!) обратно, Гаранин ответил на звонок. Выслушал информацию и взглянул на Прядилову. Усмехнулся недобро.
– Установили твой четвертый элемент… Белая омела.
Этьенна вдруг взялась тонкими пальцами за виски. С силой сжала голову, будто проткнуть хотела, пробормотала:
– Простейшая оморочка… ну конечно! Никакого магического воздействия рядом с Эммой, иначе она бы почувствовала! Чаев у нее всегда было навалом, баночка с этим  стояла на полке, дожидаясь своего часа! Эмма не должна была умереть позавчера… Это могло случиться с ней в любой момент! Но почему ушли стражи?
Борис Сергеевич поднялся. Убрал нож в карман, деловито отряхнул руки.
– Прах здесь не просто так! Могу предположить наличие какой-нибудь твари, вроде вытьянки, молчащей до поры. А когда пора пришла…
– Сработала оморочка, и Эмма ее не услышала… – прошептала Прядилова.
– Зато услышали стражи и бросились наводить порядок, – кивнул Гаранин. – Этьенна, между чаем и призраком должно быть связующее заклинание! Очень простое, до поры спящее!
Этьенна Вильевна посмотрела на Луку.
– Ты тоже пила чай вместе с Эммой?
– Сделала пару глотков.
– Вот и ответ на вопрос, почему ты не разглядела тень… И почему Эмма ничего не почувствовала, не успела защититься!
– Я не понимаю, – жалобно сказала Лука.
Ей уже не хотелось ни кофе, ни разгадок, только бы убраться из этого дома, в котором коты не похожи на котов, а под полом спрятаны чьи-то останки! И еще жутко, просто невыносимо хотелось курить!
– Я покажу ей? – Прядилова кинула взгляд на Бориса Сергеевича.
Тот кивнул.
– Найди, морока, с любого бока, с ветреной и ответреной, с восхода и с запада, – зашептала Этьенна, внимательно наблюдая за девушкой, – заморочь голову, отведи глаза тридцать три раза. Морочная проказа, съешь мыслей чистоту, дай обморочную пустоту. Как младенец видит и не видит, слышит и не слышит, внимает и не понимает, так чтобы мой враг, раба Божия Лукерья, видела и не видела, слышала и не слыхала, речам внимала и ни черта не понимала, каким образом Борис оказался рядом с ней!
Лука моргнула и чуть не заорала от ужаса – на ее плече лежала тяжеленная рука Гаранина-старшего… который только что стоял у кресла в дальнем конце комнаты!
– Это обычное заклинание для отвода глаз, – пояснила Прядилова, – и оно может быть запечатлено в сборе из особых трав. При этом никакого магического следа не создается, будь ты хоть мегаведьмой – не ощутишь…
– Но связующее заклинание должно фонить! – нахмурился Гаранин, отходя от Луки.
– Скорее всего, – Прядилова задумчиво коснулась пальцем виска, – его нельзя было почувствовать, покуда оно было неактивно, а когда сработало – Эмма уже попала под действие оморочки. Вспомни, она хоть и удивилась поведению стражей, значения ему не придала! А Лука так и вовсе не поняла, что происходит!
Лука между тем лихорадочно рылась по карманам куртки в поисках сигарет и никак не могла найти пачку, наверное, докурила и выкинула!
– Можно я выйду! – выпалила она. – Подышать!
– Тебе плохо? – забеспокоилась Этьенна Вильевна.
Лука упрямо мотнула головой. Мол, хорошо мне! Да так хорошо, что выть хочется…
Гаранин коротко кивнул на дверь. Неразговорчивый тип! Сын в этом в него пошел.
На крыльце Лука задышала глубоко и медленно, пытаясь успокоиться. Сознание, привычное к обыденному, на все происходящее ответило неожиданной паникой. На мгновение девушке показалось, будто то, что произошло с Эммой Висенте, имеет непосредственное отношение и к ней, Лукерье Должиковой!
По дорожке прогуливался охранник… тот самый, что чуть не убил Луку, обнаружив на кухне над телом Эммы. Несмотря на холод, одет был лишь в черную тонкую водолазку и черные же брюки. Будь Лука поспокойнее, полюбовалась бы, как рельефно ткань обтягивает накачанный мужской торс, но сейчас ей было не до красот!
– Эй, – окликнула она, – как вас… Костя Медведев! Сигаретки не найдется?
– Не курю! – отозвался тот, однако, внимательнее посмотрев на девушку, ушел куда-то за угол дома и вскоре вернулся с сигаретой и зажигалкой.
На коричневом бочке зажигалки весело блестели золотые буквы аббревиатуры: «ВАПС-2».
– Спасибо! – с чувством поблагодарила Лука, затягиваясь. – Вы мне жизнь спасли! Правда, сначала чуть было не отняли!
Охранник хмыкнул и снова вернулся на дорожку.
Достав телефон, звук в котором катастрофически забывала включать, Лука обнаружила звонок с неизвестного номера. Кто бы это мог быть? С работы?
Перенабрала…
– Лукерья Павловна, – раздался вкрадчивый голос, который она не сразу узнала, – а я уже скучаю! Приглашаю пообщаться сегодня, скажем, в семнадцать ноль-ноль.
– Я работаю с восьми, – буркнула Лука. Голос не только не успокоил, но и добавил паники. – Вы гарантируете, что я не опоздаю?
– Гарантировать я могу только соблюдение буквы и духа Уголовного кодекса, – хмыкнул голос, – но вы приезжайте, Лукерья Павловна. Надеюсь, подруга вас подвезет?
«А вот это уже не ваше дело!» – собралась отбрить Лука, но тут телефон тренькнул.
– Адрес в эсэмэске, жду! – констатировал собеседник и отключился.
Девушка возмущенно посмотрела в экран. Ну и манера общения… ни здрасте тебе, ни до свидания!

* * *

«Обвинить тебя ни в чем нельзя, – наставляла Этьенна Вильевна на прощанье, – веди себя спокойно, расскажи все, что знаешь. Можешь и про котов сказать, все равно ничего наш бравый капитан не поймет, даже если и обратит внимание. Но упаси тебя боже проболтаться про периферический мир! Я не пугаю, Лука… Надеюсь, ты и сама все понимаешь!»
Девушка тогда молча кивнула, думая о том, что в кабинете полицейского будет выглядеть как настоящая преступница: бледная, заикающаяся, отводящая глаза. Да и как тут оставаться спокойной, когда вокруг такое происходит?
Муня сочувственно косилась на нее, молчала и в конце концов не выдержала:
– Давай я с тобой пойду?
Лука неожиданно развеселилась.
– Капитан Арефьев будет очень рад! Глядишь, и обо мне забудет!
– Да ну тебя! – рассердилась подруга и дальше смотрела только на дорогу.
Муня высадила ее у входа в ГУВД и уехала. Лука исподлобья оглядывала облицованное серым камнем здание, не решаясь подойти к проходной, когда у нее снова завибрировал телефон.
– Что ж вы стоите на сквозняке, гражданка Должикова? – поинтересовался капитан. – Заходите уже… Пропуск на вас заказан.
«Тьфу ты, паразит приставучий!» – выругалась девушка, заходя в приземистое здание проходной и доставая паспорт.
Кабинет у Арефьева был маленький, но чистый. На тумбочке у окна стояли чайник, банка растворимого кофе, пачка коричневого сахара и пиала, наполненная леденцами в ярких обертках. На столе было почти пусто, не считая органайзера для канцелярских принадлежностей. В углу у двери возвышался коричневый сейф.
Капитан забрал у Луки бумажную полоску пропуска и аккуратно положил рядом, для верности придавив органайзером. Сегодня Арефьев был слегка небрит, одет в джинсы и свитер крупной вязки с высоким воротом, отчего казался не полицейским или бандитом, а аспирантом – видела Лука таких в универе.
– Итак, Лукерья Павловна, – улыбнулся он, – беседа наша носит неофициальный характер и продиктована только моим неуемным любопытством! Вы можете сейчас же встать и уйти, а я не вправе вас задерживать… Что скажете?
Лука рассердилась. Капитан мог бы и по телефону уведомить о неофициальности приглашения, и тогда ей не пришлось бы тащиться сюда!
– Лука, – с вызовом ответила она.
Капитан моргнул.
– Что?
– Называйте меня Лука. Не люблю имя Лукерья.
– Отчего же?
– Это имеет отношение к теме беседы?
– Кофе выпьете со мной? – зашел с другой стороны Арефьев.
В доме Висенте Луку не только напоили кофе, как и обещали, но и накормили сэндвичами, поэтому есть она не хотела, однако кивнула. Чашка горячего кофе в руках – отличный повод подумать над тем, что собираешься сказать!
Капитан поднялся, подошел к окну. Зашумел и забулькал чайник. Спустя пару минут Арефьев вернулся с двумя разнокалиберными чашками, над которыми поднимался ароматный парок.
– Прошу.
– Благодарю.
Только что не расшаркались!
Мефодий Арефьев сел напротив и вдруг тряхнул головой, как шальной конь.
– Давайте откровенно, Лука… Вы мне нравитесь! Не так сильно, как ваша подруга Мария, но нравитесь! Однако интуиция опера подсказывает мне, что вы вляпались во что-то нехорошее… Знаете, как у нас говорят о делах, подобных делу о покушении на Эмму Висенте пять лет назад? С душком… В тот раз в ее машину заложили бомбу, но она по случайному стечению обстоятельств в нее не села. Сели ее друзья. И погибли. Дело так и не раскрыли. Висяки случаются в жизни каждого опера или следователя, по разным причинам, однако именно этот не дает мне покоя! И, пристрелите меня, то же самое происходит сейчас! Вот… – он достал из стола бумагу, исписанную мелким почерком и заверенную печатями, – результаты вскрытия гражданки Висенте. Так, что тут у нас… «Ишемический инфаркт головного мозга в лобной, теменной долях и подкорковых ядрах левого полушария. Стенозирующий атеросклероз артерий головного мозга (3-я степень, III стадия, стеноз до 30 %, красный обтурирующий тромб левой средней мозговой артерии). Отек головного мозга с дислокацией его ствола».
– Зачем вы мне это читаете? – враз пересохшими губами спросила девушка.
Вновь увидела побелевшее лицо Эммы, неуверенный, какой-то усталый жест, когда она касалась виска… А потом ее словно выключили.
– Смерть Эммы Висенте была естественной, если можно так выразиться, – пояснил капитан, пряча бумагу в стол. – Никаких травм, ядов, стороннего вмешательства…
Мелькнула перед глазами тень… Осколок тьмы, словно черный хвост, нырнувший в оконную щель и скрывшийся из поля зрения. Было стороннее вмешательство, было! Вот только органам в лице капитана Арефьева совершенно ни к чему знать об этом!
– Что? – тут же сделал стойку капитан. – Вы что-нибудь вспомнили?
Лука со стуком поставила чашку на стол. Кофе расплескался по столешнице, но она не обратила на это внимания.
– Я вспомнила, как она умерла у меня на глазах! – выкрикнула ему в лицо. – И как я не знала, что делать, чем помочь! Никто никогда прежде… – голос сорвался.
Лука не переигрывала, ведь действительно никогда прежде смерть не ощущалась на ее руках чьим-то тяжелым, еще теплым телом!
Арефьев отвел глаза, достал из ящика стопку салфеток, принялся вытирать стол.
– У вас совсем чувств нет, да? – отдышавшись, поинтересовалась Лука. Залпом допила кофе, поднялась. – Я ухожу. И вы не смеете меня задерживать!
Капитан выкинул мокрые салфетки в ведро, подвинул к себе пропуск, взял ручку. Вздохнул.
– Будьте очень осторожны, гражданка Должикова! Во всем этом есть нечто мне непонятное. И меня это пугает… Да-да! Пугает.
Лука наморщила нос. Арефьев не выглядел испуганным. В его глазах горели дикие огоньки азарта гончей, вставшей на след!
Дверь в кабинет вдруг открылась, впуская невысокого полноватого паренька с папкой под мышкой.
– Мефодий, можно к тебе? Ой, извини!
– Сейчас, Слав, минуту…
Капитан размашисто расписался в пропуске и отдал посетительнице.
– Будьте осторожны, Лука! Если что, мой телефон у вас уже есть!
Она пожала плечами, забирая бланк, развернулась, прошла мимо Славы с папкой, и тут накатило…
Изломанное тело куклой на железнодорожных путях…
Галька, пропитавшаяся багровым…
Лука качнулась на полненького. Тот, пытаясь удержать девушку, выронил папку, и листы распечатанных фотографий разлетелись по кабинету.
Тело было снято с разных ракурсов: справа, слева, сверху, с моста над путями.
Галька… Кровь…
Лука дышала, как выброшенная на берег рыба. Хлесткий удар воды по лицу привел ее в себя. С непередаваемым ужасом она смотрела на фотографию ботильона со сломанным каблуком, отлетевшую прямо ей под ноги.

* * *

– Вы не ошибаетесь? – Арефьев внимательно смотрел на Луку. Его коллега занял наблюдательный пост на подоконнике.
Лука потерла ладонями щеки. Даже если бы она не видела лица этой девушки, когда та садилась в машину, даже если бы не обратила внимание на ботильоны, – запомнила ощущение, которое в ее душе ранее никто не вызывал. Но как объяснишь полицейским, что оно, ощущение, так же индивидуально, как и отпечатки пальцев!
– Не ошибаюсь. Я видела ее в тот день садящейся в машину… Какую-то иномарку, большой черный седан… Номера не помню… Не знаю, почему обратила на девушку внимание, наверное, из-за очень высоких каблуков!
– Она выглядела расстроенной или, скажем, потерянной? – уточнил Слава.
– Нет, – удивилась Лука, – наоборот, шла уверенно, в машину садилась с улыбкой.
– Еще раз напомните, когда это произошло? В какое время? – прищурился капитан.
Лука вздохнула. Права была Анфиса Павловна, когда говорила, что нужно учиться властвовать собою! Сдержала бы «приступ Дара» и вызванные им эмоции, уже была бы на улице! А так пришлось уточнить дату и время.
Полицейские переглянулись с явным недоумением.
– Вы точно уверены, что садилась она в черный лимузин?
Лука уже готова была вспылить, когда Мефодий успокаивающе поднял ладони.
– Позвольте, я поясню. Девушка покончила с собой… Или это выглядит так, будто она покончила с собой. В процессе оперативно-разыскных мероприятий было установлено, что в последний раз ее видели там же, где и вы, но… – он сделал эффектную паузу, – …садящейся в бордовую «девятку»!
Вот это да!
– Я не вру, – устало сказала Лука. – А что значит «выглядит так, будто она покончила с собой»? Ее убили, инсценировав самоубийство?
Валентина Игоревна Должикова… мама обожала криминальные сериалы, там часто такое показывали!
– С моста Богуславова спрыгнула сама, – тяжело вздохнул с подоконника полненький Слава, – камеры слежения зафиксировали. Никто ее не толкал, на ухо ничего не шептал… По словам родных и близких, она была жизнерадостной и отзывчивой, и причин для самоубийства никто назвать не смог! Но… тем не менее!
Последовала пауза. В мыслях у Луки царил хаос, и, пока еще далеко, грозовым фронтом ощущалась приближающаяся беда… Полицейские переглядывались друг с другом, видимо, решая, что делать дальше.
– Миф, я, пожалуй, пойду. – Слава слез с подоконника, забрал со стола свою папку. – Вам, девушка, спасибо за помощь!
Лука пожала плечами и поднялась. Человек мертв – никакая помощь уже не спасет его!
– Подождите! – Арефьев поднялся. – Я вас провожу к выходу.
– Надеетесь с Муней столкнуться? – сообразила Лука. – Так она как привезла меня, сразу и уехала…
– Не повезло! – лукаво усмехнулся капитан. – Ну все равно провожу!
Пока они шли до выхода по длинным, почти безлюдным коридорам, по лестнице, минуя лифт («В движении – жизнь!» – пояснил Мефодий), Луке не давала покоя одна мысль. Она ее мусолила на протяжении всего пути и у дверей спросила:
– Я только одного не пойму – почему самоубийством занимается какое-то суперпуперспециальное управление ГУВД?
Капитан подождал, когда мимо пройдут двое мужчин, спорящих о чем-то друг с другом, наклонился к Луке вплотную и прошептал, обдавая ее запахом кофе:
– Потому что оно, такое, за последние несколько лет не единственное…

* * *

До работы оставался час. Идти в клуб, на люди, Луке после увиденного и услышанного не хотелось. Еще меньше хотелось попасть под проницательный взор Анфисы Павловны и, мекая и бекая, пытаться не отвечать на ее вопросы о том, как прошел день. Поэтому в первой попавшейся палатке она купила пачку сигарет и забрела в маленький скверик неподалеку от «Черной кошки».
На улицы уже опустились сумерки. Влажные глаза светофоров моргали, отражаясь в мокром асфальте, – накануне потеплело, по дорогам потекли ручейки, а снег покрылся темной, грязной, ноздреватой коркой. В сквере было немноголюдно, но мамочки с детьми и колясками, старушки, ведущие под руку друг друга, собачники с питомцами в смешных одежках регулярно проходили мимо.
С наслаждением затянувшись, Лука выпустила вверх струйку дыма… и закашлялась от неожиданности, обнаружив рядом высокую фигуру в «брезентовой» куртке, кожаных перчатках с обрезанными пальцами и с неизменным рюкзачком. Почему-то ей и в голову не пришло спросить, как он ее нашел.
– Травишься зачем? – поинтересовался Ярослав Гаранин, садясь рядом.
– Рюкзак смешной… Зачем такой тебе? Просто интересно, – откашлявшись, вернула вопрос Лука.
И заметила, как его рука с сильными красивыми пальцами бережно похлопала рюкзачок по боку.
– Это мама Алусе из Венеции привезла, – улыбнулся он. Улыбка вышла невеселой. – Вы же с ней уже знакомы…
– Хороший ребенок, – кивнула Лука, стараясь не смотреть на собеседника. Но не выдержала, ляпнула: – Ну как же так получилось, а? – Недокуренная сигарета полетела в сторону. Мелькнул огонек оранжевой дугой в темноте. – Прости…
Гаранин повернулся к Луке.
– Знаешь, я сам себя спрашиваю – почему… Ответа нет! – И резко перевел тему: – На самом деле я тебя искал, чтобы поблагодарить. Ты молодец, про драку хорошо придумала. Она психует, если я два раза в неделю не появляюсь. А из-за поездки той пришлось пропустить.
Лука вдруг вспомнила его в дачном домике – бледного до синевы, покрытого испариной, с этими звериными зрачками… Вспомнила страшную рану, казавшуюся чужеродным элементом на человеческом теле, – и с волнением спросила:
– Слушай, ты сам-то как сейчас? Поправился?
Гаранин хмыкнул.
– Спал двое суток, как сурок. Просыпался, глотал зелья, что Димыч на тумбочке оставил, и снова давил подушку. Выспался аж до тошноты!
– Завидую! – Лука невольно зевнула. Как-то плохо было у нее со сном в последнее время…
Яр вытянул длинные ноги и откинулся на спинку скамьи. От его тела шел жар, как от печки. В промозглый вечер рядом с таким обогревателем сиделось на редкость уютно.
– Она о тебе спрашивала, Лука… Когда, мол, придешь? – Взгляд Гаранина гулял по скверу, не останавливаясь на прохожих. – Но прежде чем ответить «да», подумай, зачем тебе это нужно?
Лука невольно переняла его позу. Коснулась плечом его плеча. Двое одинаково сидящих на скамейке людей напоминали параллельные прямые.
– У нее есть шанс выжить? – Она с трудом вытолкнула из себя эти слова.
Гаранин спросил без обиды, как человек, который все уже пережил, перечувствовал:
– От этого зависит твой ответ?
Лука возмущенно посмотрела на него.
– Ты что? Просто хочу знать, чем все может окончиться.
Искреннее негодование, видимо, отразившееся на ее лице, вновь вызвало у него грустную улыбку.
– Мама говорила, что у надежды есть жизнь и после смерти, – покачал он головой, – я делаю что могу… Деньги решают многое: редкие лекарства, врачи… Два раза в год вожу ее в Германию и Израиль – там лучшие специалисты. Благодаря этому Алуся еще жива… Сейчас предложили операцию по какой-то новой методике… Но… – его голос звучал равнодушно, – это последняя надежда!
От этого равнодушия Луке захотелось подняться и сбежать… Ни смерть Эммы Висенте, ни черная тень, убившая ее, не были его страшнее.
– Постой, а целители? К ним ты обращался? Они же вроде…
Короткий резкий жест ладони – и она замолчала. В нем было все – и бесконечные попытки спасти, и угасающая надежда, и усталость… Все…
– Почему? – прошептала она, не в силах молчать.
Он пожал плечами.
– Многие пытались помочь, но ничего не выходит. И медики, и целители сошлись на том, что болезнь неизлечима.
От спокойной ремарки замерз воздух вокруг. Лука вдруг взглянула на Гаранина как-то по-новому и увидела, насколько сильно похож он на отца. Тот же лед – в глазах и звуках голоса, то же отстраненное выражение лица, будто сдерживающее боль, иногда прорывающуюся во взгляде. Мама погибла… Родной отец, судя по всему, с ним не общается… Сестра умирает… Один? Как можно так жить?!
Узкая ладонь Луки скользнула к ладони Яра и сжала ее. Тот замер. Не поменял положение, не посмотрел, но она ощутила, что он застыл. О такой айсберг когда-то разбился «Титаник»!.. Осторожно убрала руку и сказала:
– Когда пойдешь к Алусе, возьмешь меня с собой? Я ей обещала фотки кота показать!
Гаранин в одно мгновение оказался на ногах. Лука не заметила его движения, оно было настолько быстрым, что для взгляда просто смазалось.
– Я позвоню, – кивнул он, закидывая рюкзак на плечо. – Спасибо!
Она смутилась. Хотела было ответить, но не обнаружила его рядом. Был Гаранин – и нету! Вот ведь…
Покопавшись в кармане, Лука достала телефон и набрала брата.
– Ты где пропадаешь, зараза? – обиженно спросил тот. – Второй день не звонишь, трубки не берешь!
– Темка, – тихо сказала Лука, – я тебя люблю, знаешь?

* * *

В пятницу персонал «Черной кошки» получил выходной. Вообще выходные сами по себе неплохи, но не по такому печальному поводу – в клубе прощались с Эммой Висенте.
Направляясь к Муне – от нее должны были отправиться вместе, – Лука гадала, как это может быть, что прощание проводится в клубе? Как будет выглядеть? Гроб с телом на барной стойке? Череда лимузинов у входа? Для всех остальных – закрытая тематическая вечеринка? Чернушный юмор помогал справиться с усталостью и нарастающим чувством неотвратимости беды.
Семен Семеныч встретил Луку радостно, прыгал вокруг, пыхтел и хрюкал, как сошедший с ума паровозик, вилял бубликом хвоста. Она разделась и взяла его на руки, позволив облизать себе щеки и уши.
В коридор на шум выглянула Этьенна Вильевна, от усталости похожая на нежить. На нее рухнули все организационные вопросы, связанные с похоронами, и последние дни она практически не спала. В траурном одеянии – черная шелковая блузка с бантом, пиджак и узкая юбка – старшая Прядилова казалась пламенем угасающей свечи, слабым и полупрозрачным. Однако Лука понимала, что это не так. Силы воли Видящей было не занимать.
– Подожди нас в гостиной, – сказала та. – Мы скоро. Муня, помоги мне!
Подруга ушла, а Лука, одергивая простую черную футболку, направилась в гостиную. Из черного без рисунков нашла у себя лишь ее да джинсы. Ну хоть что-то…
Она вошла в гостиную и огляделась. Была здесь от силы раз, поскольку, когда жила у Прядиловых, предпочитала находиться в своей комнате и не попадаться хозяевам на глаза, а когда переехала к Анфисе Павловне и приходила в гости – подруги проводили время в Муниной комнате или на кухне, на радость Семен Семенычу.
Спокойные зеленые тона стен и текстиля, две стены из четырех закрыты библиотекой – солидной, из светлого дерева с холодным оттенком, и книг бессчетное количество! Лука ни у кого в квартирах столько не видела! В простенках между шкафами – картины, настоящие, рисованные маслом, гобелены с какими-то полуголыми дамочками и амурчиками, гроздьями винограда, кубками с рубиновыми напитками. Скромное обаяние буржуазии. На книжных полках куча безделушек. Будь она ребенком, ахнула бы от такого великолепия!
Вместо того чтобы сесть на диван в ожидании Муни, Лука пошла вдоль шкафов, разглядывая страшные, вырезанные из дерева головы, ракушки, фигурки, выточенные из кости, венецианские маски, мягкие игрушки, множество фотографий в разных рамках… Стоп! Она уже видела это облако в форме птицы! На фотографии изображены три молодые женщины. И если Этьенну и Эмму она узнала сразу, то третью видела впервые. Женщина отличалась редкой красотой, неяркой, не бросающейся в глаза, но такой, что от нее невозможно было отвести взгляд. Белокурые волосы мягкими волнами падали на точеные плечи, лицо было нежным и будто светилось изнутри, а огромные светлые глаза – на черно-белом фото – казалось, заглядывали в самую душу с вопросом, на который не так-то просто дать ответ. Что-то будто толкнулось в сердце в ответ на этот взгляд. Затеплилось…
Лука перевела взгляд на соседнее фото и застыла. Она уже видела его – в доме Висенте! Только там оно было целым и невредимым, а у этого чернели обугленные краешки, расплывались по поверхности пятна, изменяя перспективу и лица улыбающегося мужчины и двух женщин, которых он обнимал.
В коридоре послышались голоса и лай мопса: Семен Семеныч расстраивался, что хозяйки уходят без него. Лука отшатнулась от шкафа и была на пороге, когда в комнату собралась заглянуть Муня.
Прощание, против всех правил, должно было начаться в семь часов вечера. Пока авто, которое вел Прядилов-страший, лавировало в переулках вокруг клуба, Лука выглядывала из окна, пытаясь догадаться, как же это будет выглядеть. Оказалось, выглядело, как обычный вечер. Разве только приглашенных было больше, да количество охранников и дежурных Видящих на входе увеличилось вдвое.
Машины подъезжали ко входу в клуб, высаживали пассажиров и отъезжали, чтобы поискать место для стоянки. Перед машиной Этьенны остановился лимузин, из которого с трудом, опираясь на шикарную трость, вылез виденный Лукой в доме Эммы Богдан Галактионович Выдра, бессменный секретарь Ковена.
Борис Гаранин встречал Этьенну у дверей. Пожал руку Петру Васильевичу как старому знакомому. Объяснять такому ничего не нужно, но и откровенности особой друг от друга ждать не приходится. Молча повел внутрь. Лука крутила головой, как попугай на жердочке, узнавая и не узнавая интерьеры «Черной кошки».
Стены затянули траурным крепом. Таким же прикрыли стенку за стойкой бара, и бутылки с разноцветным содержимым поблескивали из-под него кошачьими глазами. Раиса на панно отвечала загадочным взглядом, в черном квадрате зала казалась еще более живой, чем обычно. Балясины широкой лестницы, ведущей на второй этаж, украсили бантами из черного бархата. Нескончаемая цепочка посетителей медленно поднималась, другая – уже простившихся – спускалась. По всей видимости, там находился гроб с телом.
Лука обратила внимание на элегантную даму, беседующую у стены с Богданом Галактионовичем. Дама была в черном костюме, украшенном кружевами, широкополой шляпе и в туфлях на каблуках. Когда она, не соглашаясь в чем-то с собеседником, качнула головой и повернулась к Луке вполоборота, та узнала… Анфису Павловну. Куда только подевалась старушка – божий одуванчик? Седые волосы были гладко зачесаны и убраны под шляпу, глаза и губы слегка подкрашены… Полумрак, царящий в зале, делал ее моложе и загадочней. И тем сильнее Луке было заметно напряжение в выражении бледного лица Беловольской. Некая давно сдерживаемая боль, которую и за боль-то уже не считаешь.
Богдан Галактионович предложил ей руку, она оперлась на нее, и оба пожилых человека направились к лестнице такими тяжелыми шагами, словно к их ногам были привязаны гири. Возраст ли то сказывался или скорбь по Эмме Висенте, Лука затруднялась сказать, но как-то незаметно для себя перешла на периферическое зрение и увидела явную разницу в «сиянии» их магических аур. Если сфера вокруг Анфисы Павловны горела ярко и ровно, то Богдан Галактионович источал блеклый мерцающий свет, как человек, у которого истощены не только магические, но и жизненные силы. Кольнуло в сердце пониманием: его скоро не станет. Возраст, что поделаешь!
За размышлениями Лука не заметила, как она и Прядиловы в сопровождении Гаранина-старшего поднялись на второй этаж. Сумеречная зала была ярко освещена сотнями настоящих свечей, расставленных на сдвинутых к стенам столах, на подоконниках. Воздух пах горячим воском и умирающими цветами, завалившими подножия подставок для дубового гроба. В нем тихо лежала, будто спала, Эмма Висенте, похожая на Белоснежку в мультфильме: то же белое лицо, черные кудри, розовые губы, с которых, казалось, только что упорхнула спокойная улыбка. На белой блузке играла всеми цветами радуги брошь-стрекоза…
Этьенна Вильевна вцепилась в мужа. Тот только головой покачал, обнял ее, крепко прижал к себе и отпустил. Она взглянула на него с благодарностью. Лука позавидовала тому, как эти двое понимают друг друга, и, тихонько отделившись от них, смешалась с теми, кто не ушел, простившись с Эммой, а остался. Толпа рассредоточилась по периметру зала. Люди выглядели ушедшими в себя. Ни шепотков, ни резких движений. Туманные взгляды, отрешенные лица. О чем мы думаем рядом с умершим? О собственной смерти…
Свет свечей колебал тени на стенах и потолке, отчего зал покачивался, как каюта корабля-призрака. Цепочка посетителей вдоль стен переливалась магическим сиянием, однако в ней были и другие, черные звенья – охранники, неуловимо похожие друг на друга: высокие, мощные, полные силы напоказ и вкрадчивых движений, от которых наблюдателю становилось не по себе. Ведьмаки из Службы безопасности. Судя по их количеству, ждали прибытия английской королевы.
Лука судорожно вздохнула. Во-первых, от духоты, во-вторых, в череде прощающихся иногда возникал промежуток, и тогда она видела профиль Эммы – и каждый раз понимала, что смерть ошиблась, зайдя не в ту дверь.
Между тем Этьенна Вильевна остановилась у гроба, погрузившись в свои мысли. Муня задержалась у лестницы, ожидая друзей. Хохотушки Всеславские были тихими и испуганными, на лице Вита застыло непонятное выражение, Димыч Хотьков и не скрывал, как сильно расстроен, только Саня выглядел как обычно. Оглядевшись, он заприметил Луку в толпе, дружески кивнул, поманил рукой, мол, иди к нам. Она отрицательно качнула головой: стоять рядом с человеком, умершим у тебя на руках, – невыносимо.
Муня негромко окликнула кого-то. Подошедший к ней Ярослав Гаранин выглядел таким же темным пятном, как и остальные ведьмаки, вот только те и одеты были, как один, в черные строгие костюмы, а этот щеголял своей поношенной курткой и смешным рюкзачком. Поцеловал Муню в щеку, позволил поцеловать себя Оле с Юлей, пожал руки парням. И все это – не произнеся ни слова.
Люди медленно шли мимо гроба, многие клали цветы у подножия… В толпе Лука с удивлением разглядела несколько афроамериканцев в ярких, бросающихся в глаза длинных одеяниях.
Этьенна качнулась назад, будто обрывая невидимую нить, что связывала ее с умершей, и тут же оказалась в кольце рук мужа. Она не плакала, но более странного выражения лица Лука не заметила ни у кого из присутствующих. И тут раскаленная спираль тревоги достигла сердца. Да что ж такое происходит?..
Муня и компания остановились рядом с телом, подобные стайке испуганных воробьев. Смерть, караульным стоявшая у гроба, счистила с них весь лоск, сделав обычными растерянными молодыми людьми, придержала их шаги. Напавший на ребят ступор невольно вызвал скопление народа, поскольку очередь продолжала двигаться, медленно и неумолимо, как и полагается похоронной процессии.
Муня оглянулась, увидела Луку и за руку потащила Вита прочь. Ребята наконец выбрались из толпы.
– Ты чего такая бледная? – первым делом шепотом спросила Муня, когда они подошли к Луке.
Та напряженно следила за Этьенной, медленно шедшей прочь от гроба. Прядилова-старшая вдруг покачнулась, будто ей стало плохо.
– Душно, – Лука коснулась рукой горла, – здесь очень душно…
– Надо выбираться отсюда, – встревоженно заметил Саня, – а то ты и правда выглядишь так, будто привидение увидела!
И в этот момент Этьенна Прядилова развернулась и побежала к Эмме. В стуке каблучков по паркету в наступившей тишине явственно звучало отчаяние. Борис Сергеевич в два прыжка нагнал ее…
Этьенна закричала и начала оседать на руки подхватившего ее Гаранина-старшего. Тот, удерживая ее, смотрел на тело, и на его лице гнев выступал, как пот.
Белая блузка покойницы была девственно-чиста: ни следа яркой броши – стрекозы с хрустальными крыльями и глазами из наборных самоцветов…

* * *

Несколько мгновений все происходило, как в замедленном кино. Прядилова оседала на руки Борису Сергеевичу, люди у стен волной катились вперед, а навстречу им выдвигались ведьмаки-охранники, немедленно взявшие гроб в кольцо.
А затем будто разбилось зеркало, за которым прятались движение, звуки и краски. Толпа закрутилась водоворотом – бо льшая часть людей хотели оказаться у гроба, своими глазами убедиться, что совершено дерзкое похищение вещи, которую покойная никогда не снимала, другая – прянула назад, подальше от нее. Снизу с пугающей бесшумностью поднимались другие «люди в черном», пытались заблокировать толпу и поделить ее на сектора, перекрыли выходы.
Водоворот разбил компанию, оттащив ребят друг от друга. Луку толкнули, и она едва не упала. Сильная рука выхватила ее из толпы и задвинула в промежуток между двумя стоящими у стены столами. Она вскинула благодарный взгляд, но успела увидеть лишь знакомую спину в брезентовой куртке.
Гаранин-старший передал Этьенну на руки подбежавшему Петру Васильевичу и окинул присутствующих тяжелым взглядом.
– Прошу никого не покидать помещение и соблюдать спокойствие, – негромко сказал он, но его услышали даже в дальних углах зала.
К нему уже спешил владелец клуба в сопровождении штатных Видящих.
Лука обратила внимание на выражение лиц людей – удивление, густо замешанное на страхе, – и поразилась ему. К сожалению, она слишком мало пока знала этот мир, его тайные течения и подводные камни, чтобы делать выводы. Но, похоже, никто не считал обычную кражу истинной подоплекой произошедшего. Дело было вовсе не в публичном похищении несомненно дорогого украшения с тела покойницы! Случившееся означало нечто другое… Надругательство над трупом? Демонстрацию силы? Чьей?
– Отсейте тех, кто был у гроба в момент исчезновения броши, – приказал Гаранин Видящим. – Остальных – вниз, пусть ждут.
Он не счел необходимым даже понизить голос. Какой смысл делать это среди ведьм и колдунов?
Повинуясь приказу, Видящие, каждая в сопровождении двух охранников, направились в толпу. От них испуганно шарахались, но, соблюдая спокойствие, они выводили к дальней стене тех несчастных, кому не повезло оказаться у тела в неподходящий момент. Вывели и Муню с компанией, и Яра, и многих других. Всего человек пятнадцать.
Борис Сергеевич коротко кивнул. Охранники, двумя рядами преградившие выход из Сумеречной залы, расступились. Те, кого Видящие сочли неинтересными, ломанулись вниз, но были остановлены властным рыком шефа Службы безопасности:
– Я просил соблюдать СПОКОЙСТВИЕ!
Люди замешкались, а затем чинно направились к лестнице.
Лука рванулась было к подруге, однако двое охранников вежливо, но твердо проводили ее к выходу. В душе ширилась паника, грозя затопить разум горячей волной. Столько событий для одного человека – это слишком!
– Лука? – остановил знакомый голос.
Она, как в тумане, подняла голову и увидела Найджела Паршонкова, склонившегося к ней с искренней заботой. Видимо, с выражением ее лица было что-то совсем не то, потому что он, властно взяв ее за руку, повел к барной стойке, приговаривая:
– Тихо, тихо, дыши глубже! Сейчас что-нибудь придумаем!
Не обращая ни на кого внимания, толкнул воротца, затащил Луку за стойку, прислонил в уголке. Мурлыкая что-то под нос, полез под черный креп, поперебирал бутылки, вытащил одну, с изображением худосочного дядьки с трезубцем. Плеснул жидкости в чистый стакан, ряды которых дожидались посетителей на рабочем столе.
Лука за ним не следила – боролась с мутью, грозящей затянуть все вокруг. Кажется, она собиралась упасть в обморок.
Резкий запах привел Луку в себя. Обняв девушку одной рукой, Найджел другой подносил ей ко рту стакан. Тоном, не терпящим возражений, приказал:
– Пей!
Она замотала головой.
Край стакана коснулся губ. Найджел заставил Луку запрокинуть голову и буквально вылил напиток ей в горло. Сопротивляться было бесполезно, хватка у Георгия (он же Гога, он же Гоша) оказалась железная. На них никто не обратил внимания. Люди постепенно приходили в себя. Тут и там раздавались сдавленные вскрики, шепот, переходящий в гул голосов. Вездесущий владелец «Черной кошки» отдавал соответствующие приказания охранникам, одновременно звонил куда-то по телефону и выкликал из толпы персонал. После нервного потрясения посетителей клуба наверняка мучила жажда, а стоящий наверху гроб не должен был помешать получению прибыли!
– Идем! – Найджел снова взял ее за руку и повел за собой.
– Куда? – шепотом спросила Лука.
Паника отступила, точнее, сменилась иным чувством: зарождающимся, доставлявшим неудобство. Что-то происходило с ее телом, что-то, чего она не хотела, но чему не могла сопротивляться.
Найджел не ответил, завернул в узкий коридор, ведущий к туалетам. Справа была дверца в подсобку, где хранились швабры, ведра, упаковки бумажных полотенец и туалетной бумаги. Лука не заметила его движения, но замочек, щелкнув, открылся. Спустя мгновение девушка оказалась во мраке комнатки, прижатая к стенке горячим мужским телом.
Негодование, поднявшееся в душе, неожиданно стихло. Робко, будто боясь ошибиться, Лука подняла руки и ощупала лицо Найджела, красивое лицо с резкими властными чертами, запустила пальцы в его волосы, обняла за шею.
– Ты моя девочка, – шептал он, торопливо возясь с поясом ее джинсов, – ты моя сладкая, послушная девочка…
Последние слова вызвали внутренний протест… Кажется, ей не нравилось быть послушной девочкой, но это было давно, так давно… А сейчас в теле полыхала едким пламенем отчаянная похоть изголодавшейся по мужской ласке женщины! Лука простонала что-то невразумительное и вцепилась губами в рот Паршонкова. От парня пахло дорогим парфюмом, сигаретами и желанием, присущим молодому, послушному страстям телу. Этот запах довел желание Луки до самого высокого градуса. Ей уже было все равно – где она, с кем она… Найджел перестал быть Найджелом, превратившись в сексуальный бонус, который она намеревалась получить здесь и сейчас… Как вдруг он куда-то делся! Бонус… в смысле Найджел!
Лука с трудом открыла подернутые поволокой глаза и увидела, как в темноте скупо борются двое – Паршонков и Гаранин. За ними маячило испуганное лицо Муни.
– Как… ты… мне… надоел! – рычал Найджел. – Отвали… Не видишь, она сама меня хочет!
– Ублюдок, – негромко отвечал Яр, тесня его из каморки в коридор, – ты подлил ей в ром приворотное зелье! Думаешь, я по запаху не отличу?
Паршонков, сделав поистине чудовищное усилие, вырвался и хрипло засмеялся.
– Всегда знал, что вы, ведьмаки, животные, а не люди! Углы ты тоже метишь?
Не обращая на него внимания, Гаранин шагнул к Луке, взял ее за плечи и встряхнул. Она ударилась затылком о стену. Не сильно, однако этого хватило, чтобы ненадолго прийти в себя.
– Иди с Муней, – жестко сказал Яр, – и постарайся взять себя в руки.
Лука смотрела на него и понимала, что красивее парня не видела в своей жизни! Ей отчаянно хотелось коснуться его скул, горбинки сломанного носа, узких и ярких губ. Прижаться к телу, будто выплавленному из стали, как тогда, в его доме, когда они проснулись в одной постели. Приложить ухо к его обнаженной груди и слушать, как размеренные удары тренированного сердца ускоряются, срывая его в галоп…
– Забирай ее, она опять «поплыла»! – рявкнул Гаранин на Муню.
– Интересно, как твоя мать спала с такими животными? – подал голос Найджел. – Должна же быть брезгливость какая-то у женщины…
Не прошло и мгновения, как с треском вышибло двери в мужской туалет. Вышибло телом Паршонкова. Подоспевшие Хотьков, Логинов и Алейник, мешая друг другу в узком пространстве коридора, с трудом удерживали Яра от того, чтобы не добить Найджела. Тот, сидя на полу, тряс головой – приложился к краю раковины.
Лука не отрываясь следила за происходящим. У нее было ощущение, что зрачки увеличились в размере, перекрыв радужку, – так хотелось не упустить из виду никого из всех этих привлекательных самцов! Которых спустя несколько секунд прибавилось: люди в черных костюмах, гибкие, как змеи, заполонили коридор. Сразу стало нечем дышать и некуда двигаться. Гаранина с заломленными за спину руками с размаху впечатали лицом в стену, других ребят тоже ограничили в движении. Не тронули лишь Муню и Луку.
– Что здесь происходит? – Низкий голос перекрыл шум, доносящийся из зала, где уже вовсю обсуждали таинственное похищение броши.
Гаранин-старший показался на пороге, перекрыв дверной проем. Лука вновь поразилась его мощи. Дорогой костюм вовсе не скрывал ее, лишь делал более… обтекаемой, что ли, сглаженной. Хотелось запустить ладони под ткань, ощупать каждую выпуклость. А выпуклостей было много! Где-то на задворках сознания промелькнул трусливым зайцем стыд за свои мысли. Одно дело – хотеть мужчину, такое периодически случается в жизни каждой женщины. Совсем другое – хотеть всех мужчин, попадающих в поле зрения! Когда она, Лука, придет в себя, Гога, он же Гоша, за это ответит!
– Борис Сергеевич, у нас было маленькое противоречие с Ярославом, но мы уже все порешали!
Паршонков, улыбаясь, протиснулся к выходу из коридорчика, на Луку даже не посмотрел, протянул Гаранину-старшему руку для рукопожатия. Борис Сергеевич молча качнул головой, приказывая ему выметаться. Найджела будто ветром сдуло.
– Выйдите! – приказал шеф СБ своим парням, и те исчезли, как испарились.
В одно мгновение Борис Сергеевич оказался рядом с сыном. Яр развернулся к нему, словно к порыву урагана, в который пытаешься удержаться на ногах, но знаешь, что это бесполезно.
– Ты… – прорычал Гаранин-старший. – Мозгов совсем нет? Ты на похоронах! Что ты себе позволяешь?
Лука заступилась бы, будь она в состоянии это сделать. Но все мысли в ее голове сводились сейчас к тому, как бы увидеть этих двоих обнаженными и сделать выбор. Или не делать?..
Муня передала ее из рук в руки Сане Логинову (тот с трудом скрыл довольную улыбку, когда Лука, едва не замурчав, потерлась об него всем телом, как кошка) и решительно встала между мужчинами.
– Найджел подлил Луке приворотное зелье! Спросите его, есть у него мозги или нет, Борис Сергеевич! – звонко сказала она. – Яр хотел помочь!
– Набив ему морду? – уточнил тот. – Сила есть – ума не надо! По-другому нельзя было решить вопрос? Не здесь. Не сейчас!
Яр молчал. Просто смотрел на отца и молчал. Гаранина-старшего это, судя по всему, приводило в бешенство. Он склонил голову, мгновенно становясь похожим на быка, участвующего в корриде. Только что копытом не забил по плиточному полу.
Муня взяла Яра за руку и дернула, однако обратилась к его отцу. Голос ее ощутимо дрожал:
– Борис Сергеевич, мы можем идти?
Неизвестно, что тот ответил бы, но у него сработала рация, прошипев какой-то цифровой код. Гаранин-старший молча развернулся, выпуская сына из тупика. От обоих веяло давнишней ненавистью. Несколько килотонн подобной – и город обратится в прах.
Едва ребята оказались на улице, Логинов, с трудом и сожалением удерживающий спутницу от скоропалительных поцелуев, повернулся к Хотькову.
– Димыч, что с ней делать-то? С кошкой этой мартовской?
«Мартовская кошка» прозвучала в его устах не оскорблением, а ласковым прозвищем.
– Пойдемте к моей машине, – сказал тот, – поищу в запасниках, может, найду что-нибудь, чтобы ее обезопасить.
– Это нас надо обезопасить, – засмеялся Вит, притягивая к себе Муню и целуя ее в лоб. – Ты – молодец! Испугалась?
Та кивнула. Ей все еще было не по себе: одно дело читать фразу «между двух огней», другое – действительно оказаться между ними. Впрочем, обоих Гараниных Муня ощутила не языками пламени, а каменными плитами, что медленно и неумолимо плющат пространство и перемалывают все, оказывающееся между ними. Брр-р…
– Снотворное есть! – провозгласил Димыч, вылезая из багажника авто. – Я могу ее домой отвезти, когда уснет.
– Лучше я! – тут же среагировал Саня. – Мне потом ехать ближе, чем тебе.
– Я отвезу, – раздался голос, который меньше всего ожидали услышать.
Оказывается, Яр никуда не ушел, а последовал за ними.
И так он это сказал, что Логинов сразу смешался, а Хотьков только головой покачал.
Луке влили в рот какую-то гадость (она шипела, ругалась и плевалась, как настоящая мартовская кошка, которой наступили на хвост), Гаранин подхватил ее, оседающую, на руки и, развернувшись, понес в темноту. Муня обеспокоенно смотрела ему вслед. Вит обеспокоенно смотрел на нее. Димыч, тяжело вздохнув, захлопнул багажник и констатировал:
– Вот и попрощались.
Непонятно, кого он имел в виду – Яра с Лукой или покойную Эмму Висенте.

* * *

Мир свернулся коконом, как толстая теплая кошка. Покой и безопасность, увы, недостижимы в реальной жизни, однако во сне приобретают черты реальности, с которой так тяжело расставаться. Ощущение при пробуждении Луке было знакомо. Место, где много света и воздуха, несмотря на относительно небольшой размер помещения. Место, где уютно, невзирая на спартанскую обстановку и возраст, присущий давно не обновлявшемуся интерьеру… Над ухом кто-то сопел с известной долей подозрительности и энергией разгоняющегося паровоза.
Не открывая глаз, Лука попыталась отпихнуть «паровоз» и пробормотала:
– Семен Семеныч, уйди! Дай поспать!
– Какой я тебе Семен Семеныч, чулидка? Знать не знаю никаких Семен Семенычей! Михал Кондратьич я!
Открыв глаза, девушка обнаружила себя лежащей на кровати Яра в его загородном логове. Спала одетой – кроссовки стояли под кроватью, рукав куртки выглядывал из прихожей. В доме было тихо. Судя по всему, хозяин ушел и до сих пор не возвращался… На шкафу, что стоял напротив кровати, сидел донельзя волосатый мужичок в детских кроссовках Adidas и сиреневом девчачьем спортивном костюме, лущил семечки, аккуратно сплевывая шелуху в широкую, будто лопата, ладонь.
– Э-э… – Лука на всякий случай нащупала одеяло и залезла под него. – Ты кто?
– Это ты кто? – сердито поинтересовался волосатик, легко спрыгнул со шкафа и метнулся на кухню.
Макушкой он едва достал бы Луке до колена. Нет, карликом он не был, все части тела у него отличались пропорциональностью, но пропорциональностью кряжистой, как у здорового мужичка.
– На! – Лука отшатнулась и едва не упала с кровати, когда он сунул ей в лицо стакан с водой. – Ярослав сказал, чтобы ты выпила! Пей до дна, пей до дна, пей до дна! – неожиданно развеселился он, показывая в улыбке шикарные зубы, два передних из которых были золотыми.
Странному существу в доме Гаранина Лука не удивилась. Прислушавшись к себе, осознала, что и не боится его вовсе! Единственное, что напрягало, – мгновенные перемещения «мужичка» и живость, которые спросонья воспринимались как раздражающий фактор.
– Не буду пить! – Лука оттолкнула стакан. – Понятия не имею, кто ты такой! Может, ты про Яра выдумал, а меня отравить желаешь?
– Я желаю покемарить! – сердито сказал незнакомец и поставил стакан на тумбочку у кровати. – А вместо этого вынужден сторожить деваху, у которой от простейшего приворотного зелья крышу унесло в район квартала красных фонарей!
Если до сих пор события вчерашнего вечера Лукой и не вспоминались, то сейчас посыпались из памяти, как подарки из разорвавшегося мешка Деда Мороза. Клуб. Креп. Процессия. Эмма Висенте, похожая на сказочную красавицу в хрустальном гробу. Крик Этьенны. Безопасники. Закуток со швабрами… и подавляющая волю похоть.
– Йо… – застонала Лука, вспомнив все и всех, об кого обтиралась, к кому прижималась и пыталась целовать. Схватила стоящий на тумбочке стакан, выпила залпом. – Яйца ему оторвать!
– Кому? – живо заинтересовался волосатик.
– Найджелу, прости господи, Паршонкову! Вот ведь сволочь…
Лука решительно спустила ноги с кровати, нащупала кроссы.
– Ты куда? – забеспокоился Михал Кондратьич. – Хозяин велел тебе его дожидаться!
– Хозяин? – не поняла девушка.
– Ярослав, – пояснил мужичок и встал в дверном проеме, раскинув ручки. – Не пущу! Ибо приказ был – не пущать!
– Можно я в туалет выйду? – рявкнула рассерженная Лука.
Перед глазами представали сцены пыток Найджела, одна другой краше. Вот унитаз, опять же… Говорят, в них можно замачивать!
– А, это можно, – кивнул собеседник. – Только бежать не вздумай – назад приведу!
Лука снисходительно усмехнулась. Поймать этого хоббита и повесить за шкирман на гвоздик в прихожей!
– Сама ты хоббит! – сказал ей в спину мужичок. – Бабайка я. Михал Кондратьич Бабайка! И не вздумай смеяться!
Ванная с туалетом в доме Яра находилась в каморке рядом с прихожей. И даже душ тут присутствовал, правда, текла из него ледяная вода. В сложившейся ситуации это было то, что нужно: девушка все время ловила себя на ощущении, что продолжает спать и видит сон. Но, сунув голову под душ и едва не заорав, она с грустью поняла – не спит, окончательно и бесповоротно.
– Эй, чулидка, ты там живая? – раздался обеспокоенный голос за дверью.
– Живая, – пробормотала она, ища глазами полотенце, – только мокрая и замерзшая!
– А мы щас чайку! – сообщил волосатик. – Ты с чем бутер будешь – с сыром или с колбасой?
– С сыром и колбасой!
– Обжора!
– Жадина!
Несерьезный диалог с несерьезным собеседником Луку совершенно успокоил. Что было – не вернешь. Что случилось – не исправишь! Слава богу, что пропавшая стрекоза не имеет к ней никакого отношения!
Из ванной девушка выходила взбодрившейся, потягивала носом – с кухни пахло жарившейся яичницей. Михал Кондратьич Бабайка что-то напевал в унисон шипевшим на сковородке яйцам, гремел посудой. Интересно, как он, коротыш, доставал до буфета, плиты и стола? Она собралась было направиться на кухню, посмотреть на этакое диво, как вдруг будто кто-то дунул ей в ухо. Голос был неслышим, неосознаваем, однако это был голос, о чем-то просивший, куда-то зовущий…
Лука развернулась, толкнула дверь в другую комнату и обнаружила ее почти пустой. В углу стояла кушетка, в другом – находилась лестница, ведущая на второй этаж. Сквозняки играли пылинками со ступенек, будто чертили некий вектор, указывающий направление. Затаив дыхание, девушка поднялась по лестнице.
Комната была большой. Дощатые полы и балясины потолка выкрашены темно-вишневой краской, стены обиты пожелтевшей от времени вагонкой. У одной стены раскорячился огромный, ручной работы сервант, похожий на пень древнего дерева, у другой – старинное трюмо со столиком на львиных лапах и такой же стул. Под окном стояла двуспальная кровать, матрас на которой был завернут в потемневший от пыли полиэтилен. Комната так не вязалась с простой и дешевой обстановкой внизу, что казалась сказочной. Лука будто шагнула из одной реальности в другую. Это ощущение усилилось, когда она увидела стойку для оружия, увешанную разной длины мечами и кинжалами. Хотела было подойти к ней, но отвлекли пожелтевшие фото на трюмо, в простых деревянных рамках. На одном из них небо изображало такую знакомую птицу…
И действительно, белое облако было и на этой фотографии! Они проводили время все вместе в тот день, на берегу какого-то озера – Этьенна с Петром, Эмма с мужчиной, уже виденным Лукой на другой фотографии, и та белокурая красавица с огромными глазами, чуть позади которой на этом фото стоял… молодой Борис Гаранин. Его руки лежали у нее на плечах, она чуть откинулась назад, будто нуждалась в ощущении его тела как некой опоры. Здесь сразу бросилось в глаза ее сходство с Алусей. Те же тонкие черты лица, большие глаза и высокие скулы. Такой же эльф, только взрослый и не несущий во взгляде печать обреченности!
Заскрипело старое дерево, заставив Луку вздрогнуть. Внизу, на кухне, Михал Кондратьич гнусаво напевал «Паромщика» и ничего не слышал. Рассохшаяся дверца трюмо раскрылась. С покосившейся полки съехала и, рассыпавшись, упала на пол кучка фотографий.
Смешной лохматый мальчишка, улыбается щербатым ртом. Глаза – большие, задумчивые, явно материнские, но черты лица более основательные, и нос пока не сломан…
Он же играет со щенком, не менее лохматым, чем сам. Противники отнимают друг у друга веревку, завязанную узлами…
Жених и невеста. Она в пышном платье и смешной шляпке-таблетке, с которой спускается фата до самого пола. Глаза сияют неизбывным счастьем. Он в строгом костюме и уродливом широком галстуке (сейчас таких не носят). А черные костюмы любит и до сих пор…
Судорожно вздохнув, Лука села прямо на пол, перебирая бумажные прямоугольнички, запечатлевшие жизнь чужой и поначалу счастливой семьи.
Они на берегу моря. Гаранин-старший основателен, как скала, – с таким ничего не страшно.
Семья еще где-то… Он не улыбается, она смотрит на сына, тянется, чтобы поцеловать в блондинистую макушку. Яр прижимается к ее боку, не стыдясь родительской нежности. Доверчивый, ласковый парень!
Она вдвоем с сыном…
Она вдвоем…
Вдвоем…
А эта фотография относительно новая, цветная… По полю, взявшись за руки, гуляют двое: она и рыжий незнакомец, не уступающий Гаранину-старшему в габаритах. И если она смотрит вдаль, будто видит там будущее, – он смотрит на нее, откровенно любуясь. У него добрая улыбка и куча веснушек, так не вяжущихся с фигурой и грацией тяжелоатлета.
Лука вновь и вновь перебирала фотографии и ловила себя на чувстве, очень похожем на зависть. Здесь, на фотокарточках, была запечатлена любовь как она есть. Вспомнились свадебные фото родителей. У мамы… Валентины Игоревны напряженное лицо, у отца – спокойное и немного насмешливое. Спроси Лука у родителей сейчас, любят ли они друг друга, что получила бы в ответ? «Не задавай глупых вопросов!» – от матери. «Насмешила, доча!» – от отца. И дополнительную ремарку от брата: «Во дура!»
Почему так?
– А никто не знает! – раздался вдруг голос над ухом.
Лука подскочила, выронив фотографии.
Михал Кондратьич сидел на трюмо, задумчиво жуя кончик собственной бороды.
– Любовь, она как птица, чулидка! Коли на тебя слетит и на сердце сядет – запоет так, что заслушаешься. Но в неволе жить не будет. Погибает быстро…
Лука аккуратно собрала фотографии и протянула ему.
– Простите меня, я случайно…
– Знаю, – по-доброму улыбнулся тот. – Хозяйка здесь часто бывает – переживает за детей. Вот и с тобой познакомилась, картинки показала – хороший знак! Значит, примет в семью-то!
– Чего? – вытаращилась на него Лука, однако человечек уже исчез.
Дверца трюмо была плотно закрыта. А снизу раздался крик:
– Огрыч-магарыч, яйца пригорели!

* * *

Яр вернулся, когда Лука с аппетитом наворачивала подгоревшую яичницу, а висящий в воздухе у мойки Михал Кондратьич отчищал сковородку, ворча сквозь бороду. На все попытки Луки позвать его к столу он хмурил брови и отвечал, что «Домовым Домостроем не положено, и не бывать тому во веки веков!».
Гаранин застыл в дверном проеме, и его лицо на миг осветилось нежной улыбкой. А затем спросил:
– Показаться решил, старый пень? – Прошел к холодильнику – выгружать продукты из рюкзачка.
– Есть будешь? – последовал вопрос.
– А кстати, почему я тебя, Михал Кондратьич, в прошлый раз не видела? – сообразила Лука. – Испугался?
– Это кого это? – оглянулся тот. – Тебя, чулидку, что ли?
– Да нет, его! – она мотнула головой в сторону парня. – Правда, я бы тоже испугалась.
Лохматик покосился на Гаранина и горько сопнул носом.
– В гости я уезжал, к тетке своей, в Саратов. Знал бы, что он такого дурака сваляет, и не подумал бы поехать!
Мощные плечи Гаранина под черной футболкой напряглись. Захлопнув холодильник, он посмотрел на Луку.
– Помнишь, как спасла меня?
Девушка подавилась чаем.
– Что?
– Когда вы с Димычем приехали ко мне… Вовремя приехали, надо сказать! Не его зелья меня на ноги подняли, они просто ускорили процесс. Это сделала ты.
– Хорошее дело! – улыбнулся Бабайка, ставя на стол тарелку с еще одной яичницей и большущую чашку чаю. – Ну вы кушайте, а я пока того…
И того! В смысле, испарился. Исчез, как и не было его.
– Он правда у тебя под кроватью живет? – поинтересовалась Лука, чтобы хоть как-то унять растерянность и панику в мыслях.
Она? Исцелила? Яра?
С мгновенье Гаранин смотрел на нее в полном обалдении, а затем захохотал. Так громко и вкусно, что через мгновение она уже смеялась вместе с ним.
– По… почему под кроватью? – все еще смеясь, спросил он.
– Так Бабайка же… – растерялась Лука. – Меня мама в детстве им пугала – будешь плохо себя вести, Бабайка из-под кровати вылезет и волосы так запутает, что потом придется налысо стричься.
– Это он может! – хмыкнул Яр, подтягивая к себе тарелку. – Он вообще на все руки мастер – дом который год без ремонта его милостью стоит, не покосился, крыша не протекает.
– А почему ты не сделаешь ре… – начала было Лука и оборвала себя.
Ясно же – почему.
– Хочу к Алусе сегодня съездить, – сказал Гаранин как ни в чем не бывало. – Я просил Михал Кондратьича передать, чтобы ты меня дождалась, вдруг захочешь со мной поехать? А потом я тебя домой отвезу.
– Да мне на работу!
Яр покачал головой.
– Сегодня клуб еще закрыт, вроде завтра обещали открыть.
– С удовольствием поеду! – воскликнула Лука… и смешалась. Что ж она ляпает все время не то? Как туда можно ехать с удовольствием? – Слушай, а ей выходить на улицу можно? Вот бы погулять…
Вот бы смотреть не на больничные стены и постельное белье в веселенький цветочек, тоскливее которого ничего нет, а на небо – высокое, жемчужно-серое, полное пасмури и свободы!
– В маске можно попробовать, – улыбнулся Гаранин и вплотную занялся едой.
Лука уже принялась за чай с бутербродом (с сыром и колбасой, как просила!), но косилась на парня. Ей хотелось дотронуться до его руки. С благодарностью. Отчего у нее было ощущение, что ему ничего не надо объяснять, что с ним не надо бояться быть неправильно понятой или непонятой вообще? Удивительное комфортное ощущение с человеком, настолько далеким от понятия «комфорт», как Ярослав Гаранин.
– Расскажи, как я тебя исцелила? – попросила она. – Кажется, я была не в себе!
– Светилась ты классно! – усмехнулся Гаранин. – У меня чуть зенки не выгорели!
– Еще и светилась… – пробормотала Лука.
Яр посмотрел на нее и отложил вилку. Спросил мягко:
– Что с тобой происходит, Лука? Ты боишься своего Дара?
Она подняла на него несчастные глаза.
Спокойное светлое лицо, даже сломанный нос не добавляет злодейских черт. Сейчас, после того как Лука увидела всех членов семьи, его сходство с матерью и сестрой было явным, хотя и от отца он взял многое. Например, эти плотно сжатые губы, когда размышлял о чем-то или слушал внимательно. Как сейчас.
Она покачала головой.
– Не боюсь – не понимаю! Словно во мне поселился другой человек… незнакомый, которому я не доверяю, а вдруг еще что выкинет?
В глазах Гаранина затеплился памятный свет. Он тряхнул давно не стриженной шевелюрой:
– Мама так говорила всегда: «Ну что ты опять выкинул, горе мое лохматое?»
– А мне мама говорила: «Еще раз так сделаешь – получишь по попке!» – улыбнулась Лука. – То есть…
Помрачнев, посмотрела в сторону.
Протянув руку, Яр бережно коснулся ее щеки. Пальцы у него были горячие и твердые.
– Сим-сим, откройся?
– Что?
Он так же осторожно убрал руку.
– Ты – как шкатулка с секретом. Внутри хранятся разгадки тайн, но ее не откроешь, пока не узнаешь главную…
Отчего-то Луке стало жарко. И дыхание перехватило. Будто его пальцы нащупали невидимую кнопочку, запускающую адреналиновый марш.
– Какую? – шепотом спросила она.
– Как ее открыть? – Яр поднялся. – Поехали. Я Алусе написал, она уже там по потолку бегает от нетерпения.
Разочарование было едким, как горчица. Луке хотелось прикосновений. Других прикосновений. Хотелось горячих и твердых пальцев везде… Вот оно, оказывается, что! И когда она только успела запасть на парня?
Выходя, оглянулась. В этом доме ей было хорошо и спокойно. Несмотря на старую мебель и отсутствие горячей воды. Несмотря на некоторый беспорядок, присущий местам обитания одиноких мужчин. Она хотела бы вернуться сюда… Будь здесь Михал Кондратьич, наверняка съехидничал бы что-нибудь вроде: «Размечталась, чулидка!» Но его не было. Отправился по своим домовым делам.
В машине Лука долго молчала, глядя вперед. Затем повернулась к Гаранину.
– Зачем Найджел меня опоил, как думаешь? Хотел просто трахнуть?
– Расскажу тебе одну историю, – Яр смотрел на дорогу, – было дело, встречался я с одной ведьмочкой. Пылкого романа не было, так, время проводили… А потом Паршонков ее у меня увел. То есть она мне как-то позвонила и сказала, что встреч больше не будет, мол, она теперь с ним. С ним она, правда, тоже долго не пробыла, спустя пару месяцев уже видел их врозь, смотрели друг на друга как чужие. Вот только с тех пор она изменилась. Я, когда с ней пообщался, даже опешил. Надька вроде и Надька… Ан нет. Не смогу тебе объяснить, в чем дело. Будто свет в ней выключили. Улыбается, смеется, как и прежде, а глаза пустые, аж страшно. Попытался с ней поговорить, она на меня наорала, чего лезу не в свое дело, и больше мы не разговаривали. Ну… я в чужие дела не лезу… – Яр помолчал. – Но с тех пор стал приглядываться к девчонкам, которые с Найджелом уходили. Он их часто меняет… Не со всеми, но со многими из них после встреч с ним что-то подобное произошло. Поэтому… – тут он впервые за время разговора посмотрел на Луку, – ты не обижайся, но я за тобой пригляжу. Не хочу, чтобы в твоих глазищах вместо тайны была… пустота!
Ей должно было быть не по себе или даже страшно, а было так, будто она выиграла в лотерею. Она ему небезразлична!
Алуся уже накручивала круги по коридору. Бросилась сначала к брату, в голубом одноразовом халате похожему на хирурга-стоматолога, затем, застенчиво, к Луке. Та засмеялась, потрепала ее по голове. Под тонкой тканью хлопчатобумажной банданы череп девочки казался невыносимо хрупким… Они пошли в палату, смеясь и подшучивая друг над другом, разобрали сумки, погрызли печеньки, посмотрели фото Вольдемара. Позировать тот любил, поэтому фоток в телефон Лука насохраняла много. А потом отправились на улицу.
Утреннее солнце скрылось, небо спряталось под серой дымкой, рассеивая над городом ровный свет. На газонах лежали промерзшие торосы снега, надутого ветром с асфальта. Из ярких пятен – только зеленые и оранжевые ящики помоек, плотно закрытые крышками, да мигалки машин «Скорой помощи», периодически въезжающих и выезжающих за ворота. Алуся шла между Яром и Лукой, держа одного за руку, другую – под руку, и лукаво поглядывала на обоих. Прижимая к боку ее худенькое предплечье, Лука думала, как несправедливо происходящее. И сама не заметила, как в какой-то момент увидела идущую рядом девочку словно изнутри. Нет, не было физиологичных картинок, был бледно светящийся контур тела и черная клякса внутри, тянущая хищные щупальца к новым территориям. Болезнь поселилась в ребенке основательно, захватила бы еще больше, если бы ее… что-то не сдерживало! Луке не хватило опыта разгадать картинку и понять, что представляет собой тот уже истаивающий барьер, подаривший Алусе такой долгий срок жизни после того, как был поставлен диагноз. Но она знала совершенно точно – силы «защитника» на исходе. Наверное, Яр тоже это чувствовал, когда говорил об операции, называя ее «последней надеждой». Однако сейчас Лука с ужасом убедилась – болезнь не поддастся исцелению. Ни врачи, ни целители, ни дорогие лекарства, ни операция Алусе Бабошкиной не помогут.
Она вынырнула из «видения», когда в плечо попал ком снега. Снег был свалявшийся, сырой, потому ощущались удары даже от небольших снежков. По негласной договоренности в Алусю не кидались. Совершая механические действия – наклониться, набрать снег, слепить, бросить, улыбнуться, – девушка вспоминала рассказанное Гараниным о пассиях Найджела. Почему казалось, что в ней, в Луке, только что тоже выключили свет? Говорят, знание – свет, так это неправда! Знание – тьма. Тьма отчаяния.
Для чего ей такой невыносимый Дар?..
Как с этим жить?..
Гаранин неожиданно оказался рядом. Взял ее за плечи, встряхнул, прижал к себе.
– Что случилось?
Алуся смотрела испуганно, комкая снег в ладонях.
Лука уткнулась лбом в его каменную грудь. Сказать или нет? Он имеет право знать, ведь Алуся – его сестра, похоже, единственный родной человек в этом мире. Но она, Видящая Лука, имеет ли право лишать его надежды? НЕТ. Ей одной нести свое знание… Надо поговорить с Этьенной Вильевной! Она же как-то с этим справляется?
– Прости, голова закружилась, – бледно улыбнулась девушка, запрокидывая к нему лицо. – Надо больше гулять и снежками кидаться!
Короткое мгновение он разглядывал ее, и она понимала – не верит. И смотрела жадно в его глаза, прозрачные, голубые, ищущие ответного тепла. А в мыслях билось перелетной птицей, наконец, обретшей дом: «Если суждено мне быть Хранителем, я буду твоим…»

* * *

Анфиса Павловна открыла дверь, и лицо ее озарилось радостной улыбкой. Но, к удивлению Луки, радовалась она вовсе не возвращению блудной жилички.
– Ярослав! – воскликнула старушка. – Иди-ка сюда, я на тебя погляжу! Какой ты стал красавец с переломанным носом!
И она за рукав втащила его в прихожую с такой силой, что Яр чуть не отдавил лапы любопытствующему коту.
– Анфиса Пална? – удивился Гаранин. – Вот не ожидал вас здесь увидеть! А как же та квартира на Курской? Огромная такая, с лепными потолками?
– Так сдаю, – хитро улыбнулась домохозяйка, – на хлеб и книги хватает, что еще надо пенсионэрке? Значит, – она посмотрела на покрасневшую Луку, – ты – ее друг?
Яр спокойно кивнул. Анфиса Павловна всплеснула руками.
– Что ж я! Чаю, чаю, непременно чаю! Я тебя сто лет не видела! Без чаю не отпущу, невзирая на неотложные дела!
– С удовольствием, – улыбнулся Гаранин и принялся расшнуровывать берцы, отгоняя Вольдемара, решившего поохотиться за шнурками.
– А вы знакомы, да? – спросила Лука, ощущая себя тупой, как дерево.
Ведь очевидно же, что знакомы!
– Конечно, знакомы! – раздался с кухни помолодевший голос Беловольской. – Мама Ярослава, Марина, была лучшей моей ученицей!
– Твоя мама была стихийницей? – изумилась Лука, глядя на Яра.
– Что тебя удивляет? – в свою очередь, изумился он.
Девушка пожала плечами. Желая прекратить разговор, подхватила на руки кота и пошла проверять, есть ли в его миске корм. Наверное, невежливо было оставлять в прихожей парня, который пришел вроде бы к ней в гости, однако у нее было ощущение, что Анфисе Павловне и Гаранину есть о чем поговорить и без посторонних.
Корм у Вольдемара был. Соскучившийся зверь есть не желал, желал ласкаться. Стоя у окна, Лука почесывала ему уши и морду, слушала мурчание, подобное работе дизельного движка, и думала о том, что похожая на эльфа Марина Гаранина должна была владеть даром Видящей или медиума, но никак не стихийницы!
Кот замолчал. Лука спохватилась не сразу, перевела на него взгляд и опешила – зверь с жадностью смотрел ей в лицо, будто видел в нем что-то чрезвычайно важное. Очень осторожно, лапой без когтей, он тронул ей щеку. Словно погладил…
С кухни раздался звон упавшего столового прибора. Прянув ушами, как лошадь, Вольдемар вывернулся из рук хозяйки и умчался на звук.
Лука, тяжело дыша, оперлась на подоконник. Блин, так и двинуться недолго… В глазах кота ей почудился вовсе не звериный взгляд – взгляд страдающего человека!
– Ты чего застряла? – зашел в комнату Гаранин. – Неудобно как получилось, знал бы, что ты у Анфисы Павловны живешь, купил бы тортик какой!
Лука отвернулась от окна. К счастью, Яр на нее не смотрел, с интересом оглядывал комнату. Неожиданно хохотнул.
– По степени спартанства твоя обстановка превзошла мою! Уважаю! Пойдем чай пить?
– Пойдем, – покладисто согласилась она.
Как бы встретиться с Этьенной Вильевной, поговорить обо всем, что происходит? И желательно так, чтобы никто об этом не узнал! Интуиция подсказывала, что не стоит вмешивать в это дело даже такую подругу, как Муня.
Анфиса Павловна, сияя, как начищенная серебряная стопочка, хлопотала у стола. Выставлена была даже знаменитая бутыль с буквами и виноградной гроздью.
– Знаю, знаю, не пьешь! – подняла она ладони, увидев сомнение на лице гостя. – Так это для нас с Лукой!
– А почему ты не пьешь? – заинтересовалась Лука.
– А зачем? – улыбнулся Яр, садясь за стол и вытягивая из-под него себе на колени кошачье тело.
Вольдемар обстоятельно обнюхал его ладони и пальцы, коснулся носом подбородка и вдруг, запрыгнув ему на плечи, улегся шикарным бежево-черным воротником.
– Очень приятно! – пробормотал Гаранин, но кота беспокоить не стал, лишь чуть сменил позу, чтобы тот не соскальзывал и не вцеплялся когтями.
Хозяйка разлила ароматный чай по чашкам. Гость – янтарный напиток по бокалам. И оба как-то враз погрустнели.
– Сколько лет прошло? – тихо спросила Анфиса Павловна, садясь за стол. – Четыре?
– Пять лет и три месяца, – мгновенно ответил Гаранин.
Лука покосилась на парня – его внутренний метроном отсчитывал время потерь, не задумываясь, не замедляя ход.
– Светлая ей память, – старушка подняла бокал, – пусть земля будет пухом!
Яр едва заметно кивнул. Дождался, когда домохозяйка отопьет и поставит бокал на стол, и сказал:
– А помните, как вы мне целый зоопарк в небе устроили? Из облаков?
Лука поразилась его чуткости. Он предпочитал нести горе в одиночку, защищая от него тех, кто знал его мать.
– Да? – Анфиса Павловна задумалась. – Слушай, помню только бегемота! Мне для него пришлось тучу из соседней области тянуть, облака по цвету не подходили!
– Здоровский был бегемот! – улыбнулся Яр. – Помню, я мечтал, чтобы он был весь шоколадный! Знаете, из молочного такого, пористого шоколада?
– Знаю, – засмеялась старушка, – а помнишь…
Лука слушала и помалкивала. Их воспоминания были теми мазками кисти, которых так не хватало образу глазастого белокурого эльфа. Доброта и отзывчивость. Склонность к рефлексии. Твердость характера при кажущейся его мягкости. Внешнее спокойствие и глубоко запрятанные чувства. Свет – для других. А что для себя?
Раскрасневшаяся Анфиса Павловна напитка богов не жалела ни для себя, ни для Луки. Видимо, действительно, встреча с Яром была для нее ценной, полной воспоминаний – радостных и грустных. Таких, что делают человеческую память живой.
Очень скоро Лука осоловела. Лицо горело, хотелось макнуть голову под холодную воду. Она встала и направилась в ванную. Вольдемар, спрыгнув с плеч Гаранина, тягучей патокой потянулся следом. Дверь на кухню закрылась, отсекая голоса и смех собеседников, свет…

* * *

Двери в ванную не было! Как же так? Лука точно помнила, что в небольшой квартирке стоит сделать шаг-полтора, и обязательно наткнешься на какую-нибудь – кухни, ванной, туалета или одной из двух комнат. В кирпичной кладке, представшей глазам, дверей не было никаких. Лука растерянно оглянулась, чувствуя, как стремительно, до звона в ушах трезвеет. Вольдемар сидел чуть в стороне, посередине широкого коридора под сводчатыми потолками, и его глаза жутковато светились в полумраке багровыми угольями.
– Это еще что за фигня? – спросила она у него шепотом.
Тишина, царившая в коридоре, подавляла. В ней, как волокна мяса в желе холодца, застыли спрессованные секунды, складывающиеся в столетия, нет, тысячелетия! Повышать голос здесь казалось кощунством.
Кот коротко мяукнул и посмотрел на потолок. Лука посмотрела туда же, но ничего не увидела. Она опять поймала себя на том, что ей не страшно. Да, непонятно, да, раздражает, бесит! Не по ней ощущать себя беспомощным котенком на разъезжающихся лапах, а у нее лапы разъезжаются с того самого момента, как она узнала о том, что она приемная дочь!
Решительно шагнув к коту, она подхватила его под мышку и двинулась вперед. Пахло сыростью и пылью. От основного коридора отходили ответвления, вдоль их стен стояли треноги, на которых лежали тусклые цилиндры. Разглядеть их Луке никак не удавалось, а сворачивать с пути казалось глупостью. Коридор пересекся с другим. На каменных плитах пола блеснули рельсы. Вдали послышался шум, и Лука предусмотрительно отступила к стене. Какой смысл бежать и прятаться в месте, где ее вообще не должно быть? Спустя несколько минут, погромыхивая, подъехал смешной поезд, состоящий из двух вагончиков. «Паровозика» у поезда не было – на передней части первого вагона располагалась панель с горящими огоньками, запрятанная под стекло. Поезд остановился прямо рядом с девушкой. Та переглянулась с котом, прочитала в его глазах настороженное одобрение и залезла на сиденье, обтянутое искусственной кожей. Состав тронулся мягко, дробно стуча по рельсам, покатил в глубину подземелья, и Луке наконец удалось рассмотреть «цилиндры» – на подставках под определенным углом лежали винные бутылки, покрытые толстым слоем пыли. Кое-где они же были запрятаны в специальные ниши в стене. Но больше всего здесь было бочек. Огромные, окованные широкими металлическими полосами, они лежали пирамидами друг на друге, и на самой нижней из них была прикреплена табличка с цифрами и текстом. Ехали долго и быстро. Лука не успевала читать, что написано на табличках, и уже устала изумляться размеру помещений, переходящих одно в другое, когда поезд остановился перед неприметной дверью в стене. На дверь ванной комнаты она никак не походила!
Вольдемар тихонько муркнул, стек на пол и остановился у двери, поглядывая на нее. Лука спрыгнула с подножки вагончика. Толкнула створку. За спиной поезд прощально загудел и укатил в темноту. Впереди маячил призрачный свет. Мерцающей дорожкой падал на камень, указывая путь. Кот первым ступил на него. Сияние сделало его похожим на привидение, но он никак не походил на Стражей Эммы Висенте – ни ртутно-синего блеска, ни смешных «металлических» крыльев за спиной. Красный контур кошачьего тела был повторен голубым, словно в одном коте прятался другой, синхронно повторяющий движения первого. Какая-то мысль мелькнула у Луки и тут же пропала – девушка ступила в свет и начала светиться сама. От рук и одежды сияние исходило как пар, кожа казалась полупрозрачной. Все это сильно напоминало сюрреалистический сон, однако пол ощутимо холодил ступни даже сквозь подошвы тапочек, а от древних стен резко пахло стылым камнем.
Но внезапно холод кончился: Лука шагнула через высокий порог и оказалась в круглом помещении, наполненном светом факелов и сотен свечей, стоящих на каменных выступах стен. В центре, в бочке, торчало белое разлапистое растение, больше похожее на скелет и украшенное лампадками из разноцветного стекла. Вокруг него на некотором отдалении возвышались высеченные из камня кресла. Одно пустовало. В другом клубилась странная полупрозрачная субстанция, напомнившая Луке показанную Яром на кладбище претку. Остальные были заняты.
– Встань рядом с лозой, дитя, – прозвучал хриплый, но сильный голос.
Говорила смуглая пожилая дама, одетая в черное широкое платье и закутанная в цветастую шаль. На худых запястьях – массивные золотые браслеты, на высокой скульптурной шее – многочисленные мониста. Непонятно, как и носить-то такую тяжесть!
– Мулло пусть остается с тобой!
Вольдемар прижал уши и заворчал.
– Цыц! – прикрикнула она на него. – Не твое место и не твой вопрос!
Лука на всякий случай вновь взяла кота на руки и подошла к бочке. Вблизи растение еще сильнее напоминало белую кость, иссушенную ветром и временем. Неприятное зрелище.
– В 1165 году эта лоза понесла плоды, – заметив ее взгляд, заговорила дама, – она была сильна и упорна, тянулась к свету, питаясь соками земли Риоха-Алавеса. Только филлоксера смогла убить ее, и случилось это лишь в 1865-м. Она стоит здесь как символ.
– Символ чего? – уточнила Лука. Она бы еще спросила – кто такая филлоксера, но понимала, этот вопрос сейчас не главный.
Собеседница улыбнулась.
– Того, что рано или поздно все заканчивается. Помолчи и дай посмотреть на себя!
Лука прищурилась на взгляд глубоких темных глаз, но промолчала. Что ж, пусть они смотрят на нее, а она пока посмотрит на них!
Разные, как стихии, и такие же опасные. Женщины – и ни одного мужчины. Четыре явные азиатки, три темнокожие, с неодинаковой степенью черноты кожи – от коричнево-шафранового до иссиня-черного, остальные светлокожие, но непонятно откуда. В разнообразных одеяниях – как современных, так и явно традиционных. Пустое кресло тревожило взгляд. Так нарушает покой внезапно занывший зуб. А в кресле с туманной сущностью неожиданно обнаружилась еще одна женщина – полупрозрачная. Несмотря на эфемерность, четкие сияющие линии – словно кто-то рисовал голубой и золотой красками – позволяли разглядеть не только ее одеяние, но и черты лица. Заметив, что Лука разглядывает ее, она озорно улыбнулась.
«У меня сегодня день рождения, – раздался в голове у девушки голос, – а ты – мой подарок!»
«Ну вот еще, – фыркнула Лука, крепче прижимая к себе кота, – не собираюсь быть чьим-то подарком!»
«С характером? – вмешался другой голос. – Это неплохо! Мирела, я – за!»
«Упряма, скрытна и злопамятна… – задумчиво добавил еще один. – Я – против!»
«Несдержанна! Против».
«Девушку никто не учил, а ошибки расстраивают ее! Я – за!»
Они обсуждали Луку беззвучно и так, словно ее здесь не было. Вспоминали случаи из детства, шалости и провинности, тайные мысли, которые есть у каждого и которых каждый стыдится, добрые дела и слова, происшествия во снах, лужу с живыми облаками и головастиков из глины, ласковый язык огня в печи и… трагедию, произошедшую с братом.
Осознав, что они знают про нее ВСЕ, Лука решила, будто попала на Страшный суд, и ЭТИ сейчас решают, куда определить кандидатку: в рай или в ад. Последнее, скорее всего! Кошачье тело на руках тоже было напряжено. Вольдемар странным судиям не доверял и готов был биться за хозяйку до последнего. Непонятно, кто кого из них успокаивал больше – Лука, нервно почесывая кота за ушами и прижимая к себе, или Вольдемар – тихонько мурлычущий и ободряюще втыкающий когти в ее плечо.
– Мы можем спорить до хрипоты, – вслух сказала Мирела и зябко запахнула шаль. Мониста устало звякнули. – Эммы нет, значит, кворум не соблюден. Но ждать мы не можем – Альберран решила покинуть этот мир, а желание духа – закон! Нужно принимать решение!
– Сестры позволят мне сказать?
Лука вздрогнула. Ее будто током прошило – так звучал в реальности голос призрачной Альберран. Сразу вспомнилась слышанная где-то фраза: «По ком звонит колокол? Он звонит по тебе!»
– Говори, – за всех ответила Мирела.
– Девушка необразованна, но мы все видели, как чутко она воспринимает погрешности бытия. Она может сколько угодно ошибаться в личной жизни, однако на них реагирует верно! Кто из вас, сестры, может сказать обратное?
Ответом было молчание.
– Как и положено, я провела слияние со всеми кандидатками в ковен, – продолжила Альберран. – С этой девушкой мы пробовали целительство, подвернулся подходящий случай – молодой ведьмак, зараженный ядом альгуля. Опыт оказался самым удачным из всех. Кроме того, она молода, а значит, у нее будет много времени на обучение и приобщение к мудрости. Я за то, чтобы дать ей шанс!
– Сестра, мы всегда уважали и уважаем твое мнение, – церемонно склонив голову, заговорила одна из азиаток, сидящих напротив, – но голоса разделились поровну. Голосовать без Эммы при равном разделении голосов нельзя, так же как и ждать, когда она сможет явиться перед нами в свой день рождения – в сорок дней со дня смерти. Я предлагаю рассмотреть другую кандидатку!
Лука смотрела на нее в некотором обалдении. Слова звучали не на том языке, который был ей родным, но она понимала их! Знание пришло неожиданно – каждая из присутствующих говорила на своем наречии, однако это не доставляло им проблем в общении.
Альберран поднялась. Странно смотрелась призрачная фигура, висящая в воздухе. Ног у нее не было – тело развеивалось в светящийся шлейф где-то на уровне бедер.
– Я прошу ковен об Испытании души! – негромко сказала она, но слова гулко разнеслись по залу, отразились от стен, загудели погребальными колоколами.
Сидящие переглянулись. Мирела наклонилась вперед, и мониста недовольно звякнули.
– Чью жизнь ты готова поставить на кон, Альберран? – спросила она.
– Мы решим это, – спокойно ответила та, – но без кандидатки! Ей ни к чему знать, кто из ее окружения покинет этот мир!
– Что ж… – подала голос азиатка. – Мы не вправе отклонить твою просьбу об Испытании. Но тебе придется задержаться. Пусть это ненадолго, однако сопряжено со страданиями, ты же знаешь?
Светящееся лицо призрака скривилось.
– Знаю. Свет давно и внятно зовет меня, но я потерплю… Ибо чувствую – так будет правильно!
– Ощущения Сестры Равновесия святы, – подвела итог Мирела и посмотрела на Луку. – Ступай, молодая лоза!..
– Один мой знакомый утверждает, что в бочки с напитком обязательно должен попасть десяток жучков, и тогда напиток становится божественным!
Последний голос никак не мог принадлежать сидящим на каменных креслах, хотя бы потому, что был мужским!
– Десяток? – засмеялась Анфиса Павловна. – Думаю, на бочку нужно не меньше пяти десятков жучков различных пород!
От громкого смеха Лука вздрогнула.
– Ну что ты ржешь, как конь? Разбудил девоньку! – шикнула старушка.
Лука открыла глаза и обнаружила себя уютно лежащей на плече Ярослава Гаранина. Ни каменной кладки вокруг, ни лозы, похожей на скелет, ни пугающих и красивых женщин, решающих твою судьбу…
– Ты чего? – встревоженно спросил Яр, глядя, как резко, полосой, бледнеет порозовевшая со сна девушка.
Она молчала. Неожиданно вспомнила, сколько было кресел в том зале.

* * *

На следующее утро Лука проснулась в отличном настроении. Тревожащие воспоминания из полусна-полуяви накануне постепенно стирались из памяти, сменяясь путаными картинами, свойственными обычному сновидению. Лука оставалась уверена в реальности одного – где бы она ни была, Вольдемар оставался с ней. Оставался, чтобы защищать. Между ней и котом будто образовалась связь, позволившая хозяйке и зверю чувствовать друг друга.
– Эх, молодежь! – ворчала за завтраком Анфиса Павловна. – Не вложили в вас понятие о пользе систематизации! Сколько дней мы уже не занимались?
Луке было очень стыдно, но посчитать она не смогла. Последние события сплелись в какой-то клубок, из которого более-менее четко она могла вспомнить лишь смерть Эммы Висенте и прощание с ней в «Черной кошке» да тепло гаранинского плеча под щекой вчерашним вечером.
Поскольку клуб еще не открылся и день оказался свободным, Лука прибралась в квартире, сходила в магазин, поиграла с котом, а после до самого вечера занималась с учительницей отработкой новой стихии – земли. Девушка старалась и выкладывалась по полной. Эта стихия давалась ей куда легче, чем огонь, возможно, потому, что последний всегда вызывал в живых существах страха больше, нежели остальные, вместе взятые.
– Анфиса Павловна, а Яр очень похож на маму? – спросила она в перерыве.
Старушка усмехнулась.
– Всяко сильнее, чем на отца. Это сейчас парень заматерел, в плечах раздался, двигается, как тигр в камышах, а раньше щепка щепкой был, прямо как Марина – одни глазищи!
– А какая она была, Марина Гаранина?
– Марина Доманина, – поправила домохозяйка, – стихийница потомственная. Гаранин – фамилия Бориса. Ведьмы свои фамилии в браке не меняют.
– А как же Этьенна Вильевна Прядилова? – удивилась Лука.
– Прядиловой была – Прядиловой и помрет. Род у них такой, Прядиловых, – пожала плечами Анфиса Павловна. – Муж ее фамилию взял. Видела их пару раз вместе – любит он ее сильно, супружницу свою.
– А Марина Бориса любила? – сверкая глазами, спросила Лука.
Старушка внимательно посмотрела на нее поверх очков.
– История старая, иллюминация. Тебе зачем?
Лука отвела глаза и увидела Вольдемара. Кот, сидя на пороге кухни, увлеченно вылизывал заднюю ногу с растопыренными пальцами. Но едва почувствовал взгляд, это интереснейшее занятие прекратил. Муркнул и, подойдя, вспрыгнул к хозяйке на колени, боднув ее в плечо ушастой головой, будто говоря: «Ну чего же ты? Признавайся!»
– Яр мне нравится, – вздохнув, призналась Лука. – Знаете, как нравится, не чтобы в койку с ним завалиться, а чтобы узнать поближе. Только он молчаливый… нет, не так! Есть вещи, о которых, мне кажется, его нельзя спрашивать. Но, – она вскинула умоляющий взгляд на Анфису Павловну, – знать-то хочется!
– Конечно, хочется, – хмыкнула та. – Я тебе расскажу, что знаю, а об остальном ты все-таки найди возможность с ним поговорить. Яр ведь все в себе, в себе. А это тяжело. Марина такая же была. Слышала песню «Та, что идет по жизни, смеясь»? Вот это про нее. Для других – солнце ясное: приветит, обогреет, поможет. О том, что в своей жизни происходит – о болячках ли, о тоске-грусти, – ни слова. Борис, едва увидел ее, влюбился без памяти. Она мне жаловалась тогда, мол, ведьмак какой-то сумасшедший попался – преследует, цветами заваливает, по телефону звонит и молчит в трубку, а она точно знает, что это он! Ну коли точно знала, значит, заметила все-таки? – лукаво улыбнулась рассказчица. – Пару лет их роман длился. Гаранин старался все время быть рядом, решал все проблемы – у нее мама болела тяжело в старости и умирала нелегко. Он и больницу организовал, и лекарства заграничные… В общем, как-то она пришла ко мне и говорит: «Анфиса Павловна, я замуж выхожу за Бориса. Он – тот человек, что мне нужен! Я за ним как за каменной стеной!» – «А ты любишь ли его?» – спрашиваю. Молчит, в глаза не смотрит. Потом уронила: «Я ему нужна…»
– Так она его не любила? – изумилась Лука.
Как-то не сочетались у нее представления о матери Яра и «нелюбовь».
Анфиса Павловна пожала плечами.
– Недаром говорят: «Стерпится – слюбится!» Поначалу-то все у них хорошо было. Борис дикую охоту оставил, устроился в Службу безопасности и начал карьеру делать. Зубами конкурентов рвал – все заработанное в дом, в дом. Для любимой жены и сына. Квартиру они купили, загородную виллу отгрохали… Марина к тому времени учиться у меня закончила, однако старуху не забывала! В гости заглядывала, иногда одна, но чаще с сыном, которого девать некуда было: Борис все время на работе, и его, и ее родителей уже не было на свете. И, знаешь, иллюминация, она будто таять начала. Вот как свеча сгорает, а огарок все прозрачнее и прозрачнее становится. Улыбается, а глаза нерадостные. Я даже испугалась, что она больна, как и мать ее… Наследственность, понимаешь, страшное дело! Стала спрашивать, что происходит, но она ж, как Яр, – молчальница. Упорно молчала, да я упорно ответа добивалась. Добилась только одной фразы: «Душно мне, Анфиса Павловна, за каменной-то стеной».
Домохозяйка замолчала, глядя в окно. Память туманила картинку, рисуя перед глазами лица давно ушедших.
– А потом жизнь меня как-то закрутила, и я их на время из виду потеряла. Да и Марина пропала – перестала звонить, заходить. Это я уже после узнала, что она с Борисом развелась и второй раз замуж вышла, тоже за ведьмака. Я на нее не в обиде – она заслуживала счастья, а когда получила его, окунулась по самую макушку и забыла обо всем. По слухам, со вторым мужем у них страсть такая была, что едва не вспыхивали оба. Наверное, Борис не хотел ее отпускать… Наверное, между ними все было непросто, и как оно происходило, не знаю, иллюминация, врать не буду… – Голос Анфисы Павловны дрогнул: – Потом они с мужем поехали на шашлыки к друзьям, а когда возвращались, попали в автокатастрофу и оба погибли. Яр вот остался и девчонка от второго брака… Не помню, как ее зовут.
– Алуся, – подсказала Лука.
«Бабошкина я… Алуся».
– Алуся? – переспросила старушка. – Это, наверное, в честь Алены – так мать Марины звали. Алена Доманина. Ты ее видела?
Девушка кивнула. Рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах она виделась с младшей сестрой Яра, не посчитала возможным – не ее тайна!
– А Дар у Алуси есть? – уточнила Анфиса Павловна.
Лука пожала плечами. Какой Дар, когда жизнь из девочки истекает ежедневно, капля за каплей?
– Жаль, – покачала головой домохозяйка, – Марина сильной стихийницей была. Ты вот как она…
– Чего? – удивилась Лука. – Я – сильная стихийница?
– Сильная, но глупая, – хихикнула старушка, – необразованная еще…
«Девушка необразованна, но мы все видели, как чутко она воспринимает погрешности бытия».
– Мы это порешаем, – задумчиво улыбнулась Лука.
Слово вылетело само собой, не поймаешь. Вот не ко времени вспомнила Найджела, прости господи, Паршонкова. От кого, а от него, мажора, не ожидала услышать такое простецкое «порешаем»!
– Порешаем, – не менее задумчиво повторила Анфиса Павловна, – так один мой знакомый говорил… Эх, давно дело было! И вообще, что-то мы заболтались! Давай-ка продолжим!
«Вечером, – решила для себя Лука, – схожу к Прядиловым и поговорю с Этьенной Вильевной, заодно еще раз посмотрю на фото Марины Доманиной!»
Вольдемар, внимательно прослушавший весь разговор, спрыгнул на пол и снова занялся мытьем задней ноги.

* * *

Петр Васильевич Прядилов человек был темпераментный, увлекающийся, заслышав или прочитав что-нибудь интересное, тут же спешил донести известие до домашних, очки при этом засовывая куда ни попадя: в ящики стола, под диванные подушки, за телевизор. Один раз они даже были обнаружены в корзине с грязным бельем. Вот и сегодня, когда Лука пришла к Муне, вся семья искала очередные любимые окуляры хозяина дома, причем упрямый предмет не обнаруживался даже при помощи сверхспособностей Видящих мамы и дочки.
– Ты их на улице где-то оставил! – звучал в недрах квартиры сердитый голос Этьенны Вильевны. – Нет их дома, я их не вижу!
– Но я же только что читал в них газету! – восклицал Петр Васильевич. – На кухне? В гостиной? Или я статью писал в кабинете?
– Господи, дай мне терпения! – взмолилась супруга и выглянула в коридор на радостный лай Семен Семеныча, прыгающего вокруг гостьи. – Лука, привет! Мы ищем очки, присоединяйся!
– Лучше бы они нашлись, а то у папы надолго испортится настроение, – вздохнула Муня, – а когда у папы портится – мама звереет.
– И где вы искали? – уточнила Лука.
– Везде! – пожала плечами Муня. – Их нет нигде! Скорее всего, мама права: папа забыл их или в машине, или где-нибудь еще! Но он не признается и стенает…
Стенания Петра Васильевича сотрясали стены.
– Давай еще раз поищем, – прислушавшись, предложила Лука. – Где будем искать?
– Пойдем в кабинет, я там не смотрела! – опять вздохнув, сказала подруга.
Кабинет у супругов был общий. Просторная комната продолжала «книжно-сувенирную» тему гостиной, но вместо уютных диванов и кресел здесь стояли письменный стол и изящная кушетка у стены, напоминающая кушетки в кабинетах психоаналитиков, виденных Лукой в зарубежных фильмах. Приглушенные бордовые тона ковров, штор и обивки, темный – дерева книжных шкафов разбавляли многочисленные бронзовые подсвечники и светильники, явно антикварные, а также люстра, украшенная красными ограненными подвесками, которые Луке показались драгоценными камнями из сокровищниц каких-нибудь королевских семейств. Она представила, как будет выглядеть комната, если зажечь свечи, и затаила дыхание от восторга – кабинет представлялся дивными чертогами, полными несметных богатств.
Черный массивный стол с полированной столешницей был почти пуст. Очков не обнаружилось ни в органайзере из какого-то красно-черного камня со множеством отделений, ни в корзине для бумаг под столом. Под подушкой на кушетке их тоже не было, как и на подоконнике. Соскучившийся Семен Семеныч, радостно пыхтя, бегал за Лукой и лез под руки – видимо, решил, что это такая игра.
– Лука, – вдруг тихо сказала Муня, – а знаешь, я с ним встречалась!
– С кем? – не поняла та.
– С Мефодием… С капитаном Арефьевым.
Лука изумленно оглянулась.
– Он тебя вызвал на допрос?
– Ну если можно так назвать, – криво усмехнулась подруга. – Мы в кафе сидели.
– И как? – осторожно поинтересовалась Лука.
– Как – что? – не менее осторожно спросила Муня.
– Как посидели?
Муня молча и сосредоточенно рылась в ящиках стола. Лука подождала ответа, но не дождалась. Вместо этого подруга неожиданно пробормотала:
– А это старье что тут делает?
В руках у нее был пожелтевший номер «Криминальной хроники». Газета как газета… но при взгляде на нее у Луки побежали по спине мурашки.
– Можно я полистаю? – спросила она.
– Держи!
И Муня снова полезла в ящики.
Из коридора доносились стенания Петра Васильевича, экспрессия которых развивалась по экспоненте.
Сев на кушетку, Лука принялась листать страницы. Газета двадцатилетней давности, зачем держать такую древность в ящике стола? Разве только в ней есть что-то памятное для хозяев.
На одном из разворотов была размещена фотография почти полностью сгоревшего дома. Крыша провалилась, остались лишь закопченные развалины стен.
– Здесь ничего нет! – раздался расстроенный голос подруги. – Да что ж это за горе такое!
– Разве ж это горе? – пробормотала Лука. – Вот где горе…
Муня подошла, склонилась над газетой. Палец Луки, с коротко подстриженным ноготком, окрашенным черным лаком, ткнул в статью под фотографией.

«Страшная трагедия произошла в одном из частных домов, расположенных в колхозе „Красная Явь“. Около полуночи загорелось двухэтажное здание, в котором проживал известный художник Виктор Литвин с супругой и новорожденной дочерью. Время было позднее, соседи уже спали. Пожарных вызвали, лишь когда заполыхала крыша.
– Пожарные приехали быстро, но дом уже горел, – рассказывает очевидец происшествия, 53-летний местный житель Василий Соболев, – хозяева, видать, крепко спали. Мы сами-то проснулись, когда черепица стрелять от жара начала, треск стоял – аж уши закладывало.
В тушении пожара участвовали двадцать человек личного состава 54-й пожарной части и две автоцистерны. Площадь возгорания составила 80 метров. Пожарные прибыли через двенадцать минут после вызова. Казалось, спасать из горящего дома уже некого, однако, услышав раздававшийся из подвала крик о помощи, пожарные разломали стену и вытащили обгоревшую женщину с младенцем. Хозяин дома погиб. Женщина с ожогами семидесяти процентов поверхности тела была доставлена в местную больницу, туда же привезли и полуторамесячную девочку. Последняя, к сожалению, скончалась. Причины возгорания устанавливаются. Предварительной причиной названа неисправность в электропроводке».

– Виктор Литвин! – воскликнула Муня. – У нас же его картина есть! У родителей в спальне висит!
Лука застывшим взглядом смотрела на фото. Она вспомнила, где видела надпись «Кхз. Красная Явь»… и этот дом.
В комнату заглянула Этьенна Вильевна:
– Не нашли, девочки?
Муня покачала головой, вытащила газету из пальцев Луки.
– Мам, это, наверное, завалялось? Я выкину?
Этьенна Вильевна подошла, глянула и вдруг изменилась в лице. Выхватила газету из рук дочери, молча свернула. Губы у нее дрогнули. Лука с удивлением разглядывала ее. Старшая Прядилова быстро прошла к столу и убрала газету обратно.
– Это мне нужно! – отрывисто сказала она. – Пойдемте в гостиную поищем! Или мне придется сейчас все бросать и ехать с ним покупать новые очки! Но перед этим он мне весь мозг вынесет!
– Солнышко, ты выражаешься неполиткорректно! – донесся из-за дверей голос Петра Васильевича. – И потом, очки я уже нашел! Видишь, какой я молодец!
– И где они были? – в один голос спросили Прядиловы.
– У Семен Семеныча в корзинке! Должно быть, я их туда смахнул с тумбочки и не заметил!
– Ура! – расцвела Муня, а Этьенна Вильевна облегченно вздохнула: – Значит, можно чай пить спокойно!
– Идемте, я вас напою! У нас как раз пирожные есть из нашей любимой кондитерской! – подмигнула девушкам Этьенна.
Ее оживление показалось Луке наигранным. Глядя на хозяйку дома, она вновь видела появившееся всего на мгновение выражение ее лица. Замкнутое, холодное, чужое… Страшное. Вспомнилось вдруг, с какой легкостью Этьенна навела на нее морок в доме Эммы Висенте… Вспомнился странный взгляд и поведение тогда, на похоронах… Что она знает о старшей Прядиловой, кроме того, что та мама Муни и потомственная Видящая? Ничего. Что она знает про ее отношения с Эммой, кроме того, что в молодости они дружили?.. Но люди со временем меняются! Поэтому она и об этом не знает ничего! Что она, наконец, знает о проклятой стрекозе с глазами из наборных самоцветов? Почему Эмма носила ее, не снимая? Почему кто-то посмел похитить ее на виду у всех?
Тяжесть знания, точнее, незнания, обрушилась, будто цунами. Впервые с тех пор, как узнала о периферическом мире, Лука почувствовала себя в ловушке. Она и раньше не любила делиться с близкими своими проблемами, но знала, что в крайнем случае всегда может это сделать. А сейчас ей не с кем было поделиться… С Муней? Так она дочь Этьенны, разве можно ей говорить о подозрениях насчет матери! С Анфисой Павловной? Та давно живет в покое и мире с самой собой, подобные откровения ее только расстроят и напугают. С Димычем? Отчего-то не хотелось вмешивать его в эту историю… Ведь никто из ребят до сих пор не знал о том, что Эмма Висенте умерла у нее, Луки, на руках. А если бы узнали? Как бы смотрели на нее? С любопытством или с опаской? Нет, лучше не нужно!
Мелькнула мысль о капитане Арефьеве. Вот кто наверняка сможет понять все хитросплетения этой истории и вычленить главное, то самое, чего она никак не может увидеть… Но он влюблен в Муню и сделает все, чтобы защитить ее и ее семью, если виновной окажется Этьенна Вильевна. Хуже продажного мента только влюбленный! Кроме того, она не вправе рассказывать ему о периферическом мире. И с Этьенной теперь не поговоришь о собственном Даре… Не стоит.
Отчаянно захотелось оказаться в старом доме на болотах. Слушать, как свистит чайник на плите, бубнит Михал Кондратьич Бабайка… Есть такие места, в которых ты оставляешь свое сердце, даже если вынужден их покинуть. Там дышится легче, солнце и звезды светят по-иному, а сны родом из детства. В гости, что ли, напроситься к Гаранину? И пусть думает что хочет!
– Знаешь, Мунь, я пойду, – Лука остановилась на пороге кухни, – совсем забыла, мне для универа надо презентацию сделать! Прости!
– Я думала, ты со мной и ребятами гулять пойдешь! – расстроенно сказала Муня. – Раз «Кошка» сегодня закрыта, сходили бы еще куда-нибудь, музыку послушали или просто погуляли бы?
Решительно отказавшись, Лука оделась и вышла на улицу. Охранник в будке приветливо кивнул и дистанционно открыл калитку в подворотню. Зябко обхватив себя руками, девушка вышла в полную огней ночь большого города.
Одиночество – точка в предложении, состоящем из потерь.

* * *

От стены отлепилась высокая фигура. Девушка машинально отшатнулась, но крепкие пальцы схватили ее за плечо, а знакомый голос успокаивающе сказал:
– Тихо-тихо, ты чего? Это я…
Лука разглядела Ярослава Гаранина. Ноги будто в асфальт вросли. Так не бывает! Когда думаешь о ком-то, а он тебя ждет на улице – так не бывает!
– Мне Анфиса Павловна сказала, что ты к Муне пошла, – сказал Яр, – я… хотел тебя пригласить куда-нибудь.
В его спокойном негромком голосе смущения не было вовсе, лишь некоторое удивление, будто он сам себя спрашивал – а что я тут делаю и на хрена мне это нужно?
– Давай погуляем? – предложила Лука. – А потом можно зайти куда-нибудь кофе выпить… Или шоколада горячего!
В ее голосе прозвучали такие мечтательные нотки, что Гаранин засмеялся.
– Ты сладкоежка? – спросил он, когда они вывернули из подворотни на улицу.
– А ты? – вопросом на вопрос ответила она.
– Боже упаси, – ужаснулся Яр, – я мясо люблю!
Лука поглядывала на него снизу вверх и тайно гордилась тем, что такой парень идет рядом. В нем ей нравилось все – и давно не стриженные волосы, падавшие на лицо, и мимолетно-дикий блеск зрачков в темноте, где не горели уличные фонари, и распахнутая куртка, из-под которой выглядывала футболка с изображением хамелеона в смешной шапочке, и верный рюкзачок…
– Твой рюкзак Алусе принадлежит, почему его носишь ты? – спросила она.
– Я ей обещал, что буду его охранять. Так охранять удобнее всего! – ответил Яр. – Ей, когда в больницу в первый раз ложилась, с собой ничего не разрешили брать, даже носильные вещи. Это сейчас какие-то послабления есть, вроде игрушек, а тогда к ней в бокс даже не пускали никого.
– Мама переживала сильно? – тихо спросила Лука.
Отчего ей казалось, что она первая, с кем он говорит об этом?
– Очень… похудела на десять килограммов… Если бы не отчим, не знаю, как бы она это все выдержала!
– Отчим? Алусин отец? Как его звали?
– Макс… Максим Бабошкин.
Они замолчали. Лука не догадывалась, о чем думал Гаранин, но он шел рядом все так же размеренно и широко, будто предстояло пройти еще не один километр. Его лицо было спокойным. Пережил? Или маска невозмутимости настолько срослась с его образом, что стала второй личиной?
– Он… хороший был? – спросила Лука и ощутила, как тоскует по своему отцу.
Точнее было бы сказать, по Павлу Владимировичу Должикову, но язык не поворачивался.
– Мама была счастливой, – ответил Яр, вложив в три коротких слова все возможные объяснения, и посмотрел на Луку. – Ты так и не скажешь мне, почему с родителями не живешь?
Горло перехватило.
– Скажу, – хрипло сказала Лука, – вот сядем где-нибудь, и я тебе все расскажу о себе… если тебе интересно, конечно.
– Мне – интересно, – улыбнулся Гаранин. – Ты вообще интересная, Лука. Маленькая, взъерошенная, как сычик…
– Какой я тебе сычик? – возмутилась Лука. – Сам ты…
И вдруг заметила лукавые ямочки в уголках его губ и смех в глазах.
– Ах ты!..
Яр легко ушел от ее попытки стукнуть его промеж лопаток. Лука погналась за ним, хохоча и задыхаясь – двигался, подлец, молниеносно. Одиночество в ее душе испуганно съежилось и испарилось…
В маленьком кафе оказался свободным столик у самого окна, под уютным оранжевым абажуром. Лука, обжигаясь, выпила горячий шокочино, собралась с духом и принялась рассказывать Гаранину все, что случилось с ней с того самого момента, как она узнала, что неродная дочь. Яр слушал молча, небольшими глотками отпивал эспрессо из смехотворной чашки, куда накидал столько сахара, что у девушки глаза на лоб полезли. Не перебивал. Смотрел в окно, на проходящих мимо людей, кутающихся в пальто и пуховики от морозного ветра, на проезжающие машины, подмаргивающие фарами. Лишь один раз перевел взгляд на собеседницу, когда она, заикаясь и подбирая слова, принялась описывать смерть Эммы Висенте.
Как роднику стоит пробить мерзлую землю – и уже не остановишь, так и Лука, махнув рукой на собственные опасения, говорила Гаранину обо всех своих подозрениях и страхах. Не рассказала лишь о странном сне: о подземелье со стоящими в нем кругом тринадцатью стульями, о виноградной лозе, похожей на скелет.
Когда она замолчала, Яр осторожно, будто боялся разбить, поставил чашку на блюдце и констатировал:
– Ситуация – дерьмо.
– Дерьмо, – немедленно согласилась Лука, не уточняя, какую именно ситуацию – с семьей или со смертью Висенте – он имеет в виду.
Рука сама собой полезла в карман куртки, за пачкой с сигаретами. Гаранин следил за ней неотрывно, наверное, думал, что Луке станет стыдно курить при нем. Но она только что сделала то, чего никогда ранее не делала, а именно – вывернула наизнанку душу… Сигарета была решительно необходима!
Его ноздри дрогнули, когда их достиг запах дыма.
– Тебя что больше волнует, Лука, – вдруг спросил Гаранин, – убийство Эммы или ситуация с семьей?
– Семья! – вырвалось у нее, и… она стушевалась.
Так легко, оказывается, довериться кому-то, но еще легче потом пожалеть об этом!
– Я бы на месте твоего отца тебя отлупил, – вдруг улыбнулся Яр, – да и с мамой твоей поговорил бы серьезно. Родные-неродные, они тебя вырастили. Вы – семья! А ведете себя как дети малые! Да, ты молодец, доказала им, что одна не пропадешь, но что дальше? Ни твоя мама, ни ты, я так понимаю, первый шаг к примирению делать не собираетесь?
Лука пожала плечами. На ее лице застыло несчастное и гордое выражение обиженной девочки, жаль, она не видела себя со стороны. Обида вновь вскипела в душе, как кислота. Разве она виновата, что Должиковы удочерили ее? Вообще, она их об этом просила?!
– Все понятно, – покачал головой Яр, – давай попробую с другой стороны. Что ты знаешь о своих настоящих родителях?
Девушка посмотрела на него, как на идиота. А что она может знать, если ничегошеньки не помнит?
– Ты пробовала выяснить, кто они? – продолжал спрашивать Яр. – У твоей нынешней мамы должны быть документы об удочерении с указанием номера детского дома, откуда тебя забирали. Ты их видела?
– Ничего я не видела! – закричала Лука, отчаянно жалея, что рассказала ему обо всем.
Не видела и не хотела видеть! Даже думать себе запрещала об этом! Раз те, прошлые, бросили ее, значит, она была им не нужна! И тем не нужна, и этим… Больно-то как!
– Тиш-тиш… – Гаранин подвинул свой стул и обнял ее. – В твоей жизни слишком много загадок, а это вредно для здоровья. Хочешь, попробуем решить их вместе?
Лука подняла на него полные злых слез глаза:
– Как это?
– Давай попытаемся найти настоящих предков? Сделать это необходимо, иначе ты всю жизнь будешь мучиться неопределенностью. Узнав, что случилось тогда, тебе будет легче принять настоящую семью…
– А Эмма?
Яр пожал плечами.
– А что Эмма? Она мертва. Если то, что она хотела сообщить тебе, действительно важно, ее преемница встретится с тобой, когда все уляжется. Нужно только подождать. К похищенной броши ты никакого отношения не имеешь… – Он заглянул ей в лицо: – Или имеешь?
Лука вздрогнула. Простой вопрос на миг показался совсем непростым.
– Еще не хватало! – возмутилась она и отодвинулась от Гаранина. Он тут же расцепил руки, не удерживая ее. – Мне своих проблем хватает!
– Тогда давай их решать? – Яр выжидающе смотрел на Луку. – Начнем с документов об удочерении. Ты можешь их получить как-нибудь?
Лука задумалась. Идти домой, когда там никого нет, и рыться в родительских вещах как-то… Но у нее есть Темка! Темка, живущий дома! Вот он пусть и роется!
Она достала телефон и набрала брата. Тот ответил сразу, хотя в телефоне были слышны отчаянные вопли, рычание и автоматные очереди. Затем все стихло.
– Привет, сеструха! – сказал он. – Я тут монстров мочу…
– Имбецил, – привычно фыркнула Лука, – как себя чувствуешь?
– Как себя может чувствовать имбецил на костылях? – хохотнул Артем. – Поправляюсь потихоньку. А ты как?
– Нормально я. Кота вот завела…
– Лучше б ты мужика завела, – по-взрослому, солидно посетовал брат. – Мы, мужики, в хозяйстве полезные!
– Особенно такие, как ты, ага, которые, кроме компа, вокруг ничего не видят, – съязвила Лука. – Слушай, можешь помочь?
– Хочешь домой вернуться? – обрадовался брат. – Возвращайся, а? Скучно без тебя. Полаяться не с кем!
– Мне без тебя тоже скучно, хотя ты и имбецил, – призналась Лука. – Слушай, я тут решила поискать своих настоящих родителей… Ну надо же знать, почему они меня в детдом сдали? Можешь помочь?
Артем помолчал.
– А если найдешь? – наконец спросил он. – Что будешь делать?
Лука пожала плечами, как будто он мог ее видеть.
– Понятия не имею. Тем, я домой не вернусь, даже… даже если мы помиримся с мамой. Мне нравится быть самостоятельной, у меня это получается, и жизнь какая-то другая пошла… Совсем другая! Тебе не понять!
– Почему не понять? У меня вот тоже новая жизнь пошла… на костылях! – тоскливо сказал брат. – Снег уляжется, ребята будут на склон ездить кататься, а я – дома сидеть!
Чувство вины сжало сердце Луки с такой силой, что она едва не застонала. Анфиса Павловна постоянно говорила об ответственности. Но ответственность – это не только признать себя виновной в содеянном, но и попытаться все исправить!
– Тем, поищи у матери документы о моем удочерении, – попросила она, делая вид, что не замечает его настроения. – Если получится, сфотай и пришли. Ты из дома уже выходишь?
– Недалеко.
– Давай встретимся?
– Давай! – обрадовался брат. – А где, когда?
– Завтра в два, в кондитерской Петрова, помнишь, есть такая через два дома от нашего? Доберешься туда?
– Доберусь, – обиделся Темка, – я ж не совсем безногий!
– Вот и славно. – Лука улыбалась. Мысль о встрече с братом грела сердце. – Тогда до завтра, имбецил! Документы не забудь!
– До завтра, чувырла! – По голосу было слышно, что Артем тоже улыбается.
Лука отключила телефон и вдруг наткнулась на внимательный взгляд Гаранина. Он разглядывал ее с таким интересом, будто она была одним из монстров, на которых он охотился, но вместо того, чтобы убивать людей, ела мороженое.
– Ты чего? – удивилась она.
– Ты другая, – тихо сказал Яр, – какая-то домашняя, что ли!
Его лицо было совсем близко. Лука невольно посмотрела на его губы и подумала, каковы они на вкус.
– Это плохо? – севшим голосом спросила она, ощущая, как ее тянет к нему.
Тянет прижаться к широкой груди, щекой ощутить биение сердца и вновь испытать чувство защищенности, которое давали его объятия.
– Это хорошо! – шепотом ответил он, оказавшись совсем рядом.
Его дыхание, смешанное с восхитительным ароматом крепкого кофе, коснулось ее губ. Лука застыла. Отчаянно хотелось поцелуя… И так же отчаянно не хотелось делать первый шаг!
Гаранин едва коснулся губами ее губ, будто пробуя. Оба на миг замерли, баюкая новое ощущение, бережную, незнакомую им близость. А затем Яр обнял ладонями ее лицо, заглянул ей в глаза, словно ища ответ на какой-то вопрос, и поцеловал уже по-настоящему.
Они целовались долго, не вспоминая о плохой погоде за окном, о проблемах и бедах, которых хватало у каждого из них, о косящихся посетителях кафе. А когда наконец отлипли друг от друга, Лука, задыхаясь, воскликнула:
– Ух ты!
Яр казался смущенным, когда спросил:
– Чего?
– Вкусно целуешься, – констатировала она, – еще хочу!
И уже сама обняла парня, запустила ладони гулять по его бокам, спине, наслаждаться фактурой и силой мышц. Прижалась к его груди, как и хотела, послушала сердце. А потом поцеловала… И они опять зависли, позабыв обо всем.
Когда отсутствие воздуха вынудило их отпрянуть друг от друга, Яр, улыбаясь, повторил:
– Ух ты!
Зажужжал лежащий на столе телефон Луки. Глянула мельком – не хотелось отводить от Гаранина взгляд, – звонила Муня. Наверное, решила спросить, не передумала ли она пойти с ними погулять. Не передумала… И на звонок не ответила, потому что они с Яром снова подались друг к другу. И на душе было тепло, а в крови – уже жарко. Оба, чай, не дети!
– Поехали ко мне? – Гаранин прижал ее к себе, губами касаясь макушки. – А завтра к двум привезу тебя прямо к той кондитерской…
Лука молчала, хотя сердце кричало: «Да! Да! ДА!» Шевельнулась озябшим воробьем в его руках, маленькая, взъерошенная, раскрасневшаяся. Заглянула в его лицо. Были парни, были… Но в этот раз очень не хотелось ошибиться. Вот просто до слез!
Она видела, как лихорадочно блестели его глаза, как чуть подрагивали крылья тонкого носа, однако внешне он был спокоен, совершенно спокоен. И это сводило с ума.
– Я не наста… – попытался сказать Гаранин.
Узкая ладонь на миг накрыла его губы. Лука потянулась к куртке, одновременно набирая Анфису Павловну – предупредить, что ночевать она сегодня не придет.

* * *

Лука проснулась оттого, что кто-то укутывал ее в одеяло. Бережно, тихо, как мама в детстве. Не открыла глаза, не дрогнула ресницами, позволила себе сладость заблуждения – а вдруг прошлое вернулось, и она – малышка, которую все любят? Под щекой почудился любимый плюшевый заяц – ушастая девочка в сарафане… как же ее звали? Марьяша, кажется.
Старый матрас скрипнул – это Яр встал с кровати. За окнами еще и рассвет не брезжил, куда это он? Водички попить?
Судя по звукам, Гаранин действительно глотнул воды из чайника, умылся… Двигался он бесшумно, как кот. Лука уже не полагалась на слух, а следила из-под полуприкрытых ресниц, как он, в одних спортивках, поднимается на второй этаж. Интересно, зачем?
Несмотря на любопытство, лениво было подниматься, разгонять истому утомленного любовью тела. Как они вчера… на одной волне! Она и не знала, что может быть так хорошо!
Лука оглядела скудно обставленную комнату. Помнится, Анфиса Павловна говорила о том, что Борис, который хорошо зарабатывал, купил Марине загородный особняк. Разве это особняк? Старая, хоть и еще крепкая дача, таких полно вокруг города. Стоят в зарослях сирени и коряжистых яблонях, просвечивают боками с потускневшей, облупившейся краской. Жаль, нет поблизости Михал Кондратьича, этот наверняка знает ответы на все вопросы. Но, с другой стороны, и слава богу, что его нет! Еще неизвестно, как он отнесется к ее присутствию в постели хозяина…
Встать все-таки пришлось. Одеться, водички попить, и вообще… Вечером Яр хорошенько протопил печь, поэтому даже сейчас в доме было тепло. Тихо ступая по крашеному дощатому полу, Лука подошла к лестнице, прислушалась и прокралась наверх.
Яр ее не видел – она выглядывала, не поднявшись на этаж. Стоял к ней спиной, широко разведя руки, в каждой держал узкий меч. Чуть в стороне, на полу, горела свеча. За окном клубился белесый туман, окутывая приближающийся рассвет в загадочный флер.
Ведьмак чуть качнулся, переступил босыми ногами, и вдруг его движения смазались. Клинки взблескивали тусклыми молниями, прошивали воздух, который оставался недвижим. Ни ветерка, поднятого странным, то ли изящным, то ли пугающим танцем меченосца, ни сквознячка… Будто Гаранин шагнул между мгновениями, да так там и остался, не тревожа их ни невозможными для обычного человека прыжками и кульбитами, ни выпадами и блоками. Лука смотрела затаив дыхание, сама не заметив, как перешла на периферическое зрение – только так могла уследить за его движениями, недоступными глазу. Сейчас он был сама смерть – быстрая, тихая, неумолимая. Сейчас от этого парня следовало бежать сломя голову, хотя доведись Луке бежать от него – догнал бы в два счета и менее чем за один удар сердца превратил в труп!
Тонкий клинок по широкой дуге очертил пространство, застыв в миллиметре от горящего язычка пламени. Оно потухло мгновенно. Даже не дрогнув. А Лука не успела моргнуть, как сильные руки вытащили ее из «подпола». Удерживаемая Гараниным девушка болталась, как тряпичная кукла, и отчаянно болтала ногами.
– Подсматриваешь? – Его зрачки еще не приняли обычную форму и казались двумя щелями, откуда выглядывала звериная тьма. – Ай-яй-яй!
– Я только посмотреть, куда ты ушел! – пискнула Лука.
Яр прижал ее к себе, так и не ставя на пол. Он даже не вспотел. Лишь кожа была горячее, чем обычно.
Она закинула руки ему на шею, ощущая, как его губы прошлись по ее шее, ключице, груди. А затем… он поставил ее и отступил. Девушка едва сдержала разочарованный стон.
– Ох, тяжело мне с тобой, – качнул головой, – режим летит к черту. Поспи еще, я скоро буду.
– Ты куда? – отчего-то испугалась она.
Сейчас как возьмет свои клинки, как выйдет в туман… А там монстры!
– На пробежку, через час вернусь.
Проходя мимо, Яр чмокнул ее в нос, как маленькую. Спустя несколько минут хлопнула входная дверь. Интересно, он так и побежал? В спортивках и босиком?
Она задумчиво подобрала подсвечник, поискала глазами, куда бы поставить. В ряду бокалов на тонких витых ножках, стоящих в похожем на лесное чудище серванте, намечался явный пробел. Видимо, подсвечник там и стоял. Лука открыла стеклянную дверцу. Бледный свет, уже струившийся в окно, позволил полюбоваться искусной резьбой по дереву – раму украшали дубовые листья, гроздья рябины и маленькие смешные птички с хохолками. Потянула руку с подсвечником – поставить на место – и вдруг увидела упавший белый прямоугольничек. Его покрывал слой пыли – должно быть, фото раньше стояло, прислоненное к одному из бокалов, а потом завалилось назад, и о нем забыли. Она осторожно вытащила его.
Еще одна фотография из далекого прошлого. Двое мужчин: молодые, здоровенные, загорелые, смеющиеся, в военном камуфляже, стоят в обнимку над тварью, больше похожей на усеянную шипами свинью.
Борис Гаранин и Максим Бабошкин.
Друзья? Напарники? Охотились вместе? Как там говорила Анфиса Павловна – дикая охота?
Лука осторожно положила фото на место, загородила подсвечником. Прошлась по комнате – здесь было ощутимо прохладнее, чем внизу. Присела на укутанный целлофаном матрас, заглядевшись в окно. Дымка тумана становилась прозрачнее, но все еще напоминала слоеный пирог. Нечасто пересвистывались птицы. Луке ужасно захотелось выйти на крыльцо. Постоять, как та женщина в видении, вдыхая утренний вкусный воздух, который не портили ни влага, ни стылый ветер, подставить горящее от ночных поцелуев лицо его ладоням. И так ждать Яра… Как ждала Марина Доманина своего Макса. Понимание пришло неожиданно – так вот чей образ привиделся при первом посещении дома!
– Встречала тебя, да, – раздался знакомый ворчливый голос. – Чаю хошь?
Лука поднялась. Никогда раньше не думала, что дом может ощущаться живым существом, которое вольно или не вольно пускать тебя на порог.
– Спасибо, Михал Кондратьич, чаю – с удовольствием! – сказала она. – И неплохо бы нам с тобой завтрак соорудить. Бегун вернется голодный!
– Они все голодные возвращаются, – хмыкнул в бороду домовой. – Что первый хозяйкин муж, что второй… Набегаются по лесу, аки гончие, и давай лопать! Никаких продуктов не напасешьси!
– Возвращались… – машинально поправила Лука, подходя к холодильнику.
– Э, нет, голубушка, – лукаво улыбнулся Михал Кондратьич, – это для вас, людей, время имеет значение. А мне что прошлое, что настоящее – все едино. Могу молочка пятидесятилетней давности попить, могу – сегодняшнего числа.
Лука ошарашенно посмотрела на него и жалобно попросила:
– Можно я не буду об этом думать? Это не обдумывается…
Домовой хохотнул и, достав с полки чугунную сковороду, великодушно разрешил:
– Можно! Давай оладий, что ли, напечем? Сметана и мед у нас есть! На чем печь будешь, хозяюшка?
– Я? – изумилась девушка.
– Ну к холодильнику сегодня ты первой подошла, значит, хозяюшка, – разулыбался домовой. – Так на чем – на молоке али на кефире?
Лука вздохнула и решительно полезла в холодильник.
– Туман-то какой! – с наслаждением сообщил домовой, усевшись на подоконник. – Лепота!
– Я слышала от кого-то, что отец Яра семье особняк построил, но не думала, что на болотах, – доставая продукты, как бы между прочим сказала девушка.
– Особняки на болотах на строят, это точно! – фыркнул собеседник. – Дык у нас-то не особняк. Дом этот муж старой хозяйки, Алены свет Афанасьевны Доманиной, построил. Марина – дочка ее. А до него тут просто избушка была. Ведьминская. Почитай, больше двух веков на болотах простояла, а потом пришли эти, огрыч-магарыч, мелиораторы! Канав накопали, ровно кроты поганые, землю на лоскуты порезали. Тьфу, срамота одна!
Бабайка пригорюнился, подперев кудлатую бороду кулачком. Даже его сиреневый спортивный костюм словно бы потускнел.
– Михал Кондратьич, а где мука-то? – спросила Лука, в душе жалея старого домового. – Помоги найти!
– Это мы можем! – Тот отлепился от подоконника и полез в один из шкафов.
Скоро толстенькие румяные оладьи истекали сливочным маслом на тарелке, а другие бодренько шипели на сковороде.
Любопытный туман заглядывал в окно, будто ластился и выпрашивал лакомство.

* * *

Яр высадил Луку у кондитерской, наградив напоследок таким поцелуем, что она едва не задохнулась. Войдя в помещение, она остановилась на пороге, оглядываясь. Темка сидел в углу, подальше от окна. Костыли были пристроены за спинкой кресла.
Горло перехватило. Не давая слезам затуманить взгляд, девушка быстро подошла и потрепала брата по обросшей макушке.
– Привет, имбецил, – преувеличенно радостно улыбаясь, сказала она. – Давно сидишь?
– Минут пять, – улыбнулся в ответ Темка, – заказал нам с тобой какао с маршмелоу, представляешь?
– Если на сладкое тянет, значит, не все потеряно в этой жизни, – пошутила Лука, а на душе было муторно.
Брат сидел, неловко вытянув ногу. Видно было, что, хотя он уже и приспособился, сидеть не особенно удобно.
– Давай свой телефон, фотки скину, – протянул руку Артем, – знаешь, никогда бы не подумал, что ты – не мамкина дочь! У вас же характер один, и прямо скажем – не сахар! Чуть что не по-вашему – вспыхиваете!
– Зато ты у нас пример добродетели и спокойствия, – беззлобно ответила Лука, протягивая телефон.
Сравнение с приемной матерью вопреки всем ожиданиям не было неприятным.
Официант принес уютные чашки с какао и смешными зефирками в виде розовых пятачков. А Лука вдруг воочию увидела, как в снежной дымке хохочущий Темка в мешковатой куртке и штанах чудовищной расцветки слетает со склона. Видит бог, она не хотела ему зла! Если бы кто-нибудь помог… научил, как исправить!
«Прикажи ему спать, – вдруг прошелестело стылым ветром, вызвав мурашки на коже. – Давай, не бойся! Получилось с ведьмаком, с человеком тем более получится!»
Голос, неслышимый, мощный, глубокий, был знакомым. Только сейчас звучал не наяву, а в голове у Луки. Так говорил призрак Альберран то ли в яви, то ли в сне, привидевшемся девушке на кухне у Анфисы Павловны. Хорошо, что чашку в руки не брала еще – а то расплескала бы, услышав его! Брр…
– Темка… – нерешительно сказала Лука. – Спи!
– Чего? – Брат смотрел на телефоны, которые передавали друг другу информацию.
– Посмотри на меня, – бесцветным голосом повторила она.
В руках билось странное ощущение, словно некая сила натягивала кожу, пытаясь выбраться, жгла изнутри…
Артем поднял удивленные глаза, и тут через Луку, прямо через гортань мощным потоком прокатил властный приказ:
– СПИ!
Брат уронил голову на грудь, задышал размеренно и ровно.
«Молодец, дитя, – похвалила невидимая Альберран, – сядь рядом, придержи его, чтобы не упал… Положи руку ему на колено… Почувствуй плоть…»
«Это сделала я?» – подумала Лука, послушно придвигая к Темке стул. Со стороны казалось, будто они склонились над телефонами, что-то показывая друг другу.
«Ты, я лишь направила твою Силу… Что ты чувствуешь?»
Под рукой у Луки оказалась острая Темкина коленка. Вновь захлестнуло жалостью к брату. Вспомнилось, как подтаскивала его на руках к подоконнику – смотреть на улицу, когда он болел. А болел часто… Худенький, сопливый. Доверчиво прижимался к ней горячей спиной и сопел…
«Жалость прочь, – голос призрака замораживал, – у тебя есть ошибка, которую нужно исправить. Нельзя испытывать вину бесконечно – так делают те, кто ничего исправить не в состоянии! Да, с первого раза ты добьешься немногого! Но если поймешь, КАК мы это делаем, дальше сможешь сама…»
«Мы?» – переспросила Лука.
«Мы – те, для кого нет ограничений ни во времени, ни в пространстве, те, кто пребывает в этом мире с момента его зарождения и уходит лишь по собственной воле, устав от него. Мы – те, кто владеет всеми умениями Хранителей, а не одним, как остальные. Мы – Сестры Равновесия».
Услышанное было слишком неожиданно… страшно… непонятно. Зажмурившись, Лука сосредоточилась на ощущениях под ладонью. Она не видела кость, собранную из осколков и оттого похожую на мозаичную, не видела грубые шрамы в тех местах, где их не должно было быть, утолщения на месте сшивов сосудов – она их чувствовала. Живыми нитями, горячими и холодными потоками. И картина была неправильной! Молчаливое одобрение Альберран пугало не так сильно, как ее слова. Лука забывала о ней, выстраивая в сознании правильную картину. Она понятия не имела, откуда в ней познания об анатомии и физиологии, но знала точно, как должно быть, и действовала в соответствии со своим внутренним убеждением. Страшно болели пальцы… Или боль свила гнездо в висках и затылке?
«На первый раз достаточно, – прошелестел призрак. – Ты еще не можешь пропускать через себя Силы столько, чтобы исцелять сразу. Но в следующий раз уже обойдешься без посторонней помощи… Главное, ты почувствовала, как надо! Постарайся запомнить это ощущение, дитя, – ощущение правильного и неправильного! Это – альфа и омега нашего Дара, полученного от Вселенского цветка! А теперь – прощай…»
– Но?.. – позабыв о том, где находится, воскликнула Лука, однако призрак уже исчез, оставив множество неотвеченных вопросов.
– А? Чего? – встрепенулся Артем.
– Какао пей, – не терпящим возражения тоном приказала Лука и тоже вцепилась в свою чашку.
Ей нужно было несколько мгновений тишины, чтобы прийти в себя.
Брат поерзал, устраиваясь поудобнее, чуть согнул больную ногу… Покосился на нее с удивлением, будто на чужую конечность.
– Ты когда ко мне в гости придешь? – тихо радуясь переменам, спросила Лука.
«Магическое могущество без границ? Ощущение правильного и неправильного? Вселенский цветок?» Лучше поговорить о приятном!
– Да вот начну лучше ходить и дойду! Охота на кота твоего глянуть! Помнишь, как мамка нам всю плешь проела, когда мы щенка притащили?
– Хороший был щенок, – грустно вздохнула Лука, – глаза карие, пузь розовый…
– А как он мои носки съел? – возмутился брат. – Выел пятки по диаметру!
– А как…
Они с удовольствием предались воспоминаниям. Падающий на улице снег таял, едва долетал до асфальта, – зима не вступила целиком в свои права и баловалась осадками. В душе Луки тоже таял лед, вызванный воспоминанием о той злосчастной ночи. Все образуется! Постепенно все образуется!
Завибрировал лежащий на столе телефон. Лука протянула руку.
– Муня, привет! Прости, что не отвечала вчера… – торопливо заговорила она, чувствуя себя виноватой – после звонка Анфисе Павловне отключила телефон на хрен, чтобы ничто не помешало быть с Яром.
– Приезжай к нам, – голос подруги звучал как-то странно, – бросай все и приезжай!
– Что-то случилось?
Сердце ухнуло куда-то и забилось запертым в клетку зверьком.
– Убили Юлю Всеславскую. Приезжай…
Муня отключилась. Лука смотрела на телефон с таким ужасом, будто в ладони у нее свилась кольцом ядовитая змея.

Часть третья 
Убийца для вора

«Где ты? С тобой все в порядке?»

«Я у Муни… Ты уже слышал?»

«Да. Я заеду за тобой и отвезу домой».

«Хорошо».

«Жди».

Лука подняла взгляд на подругу. Муня бесцельно открывала и закрывала вкладки в ноуте.
– Я даже не представляю, каково Оле сейчас, – сказала вдруг она. – Они с Юлькой были одним целым: близнецы, медиумы. Это словно важной части себя лишиться: руки, ноги, сердца!..
– Как она сейчас?
– Спит. До этого билась в истерике. Пришлось вызвать «Скорую», делать уколы.
– Мунь, – Лука колебалась, спросить или нет, но отчего-то получить ответ казалось важным делом, а не простым любопытством, – а как Юлю убили?
– Задушили – так сказал ее отец. Она вчера задержалась на работе… В подъезде кто-то ждал.
– Там же консьержка!
– Консьержка уходит в восемь, а это случилось в половине десятого. Олька была дома. Вдруг вскрикнула и сознание потеряла… А потом выяснилось, что это в один и тот же момент произошло.
– Ужас! – искренне сказала Лука. – Кому Юля могла мешать? Или это маньяк был какой-то?
Муня раздраженно захлопнула крышку ноута.
– Не представляю, кому она могла дорогу перейти! Они с Олькой обе – абсолютно солнечные человечки…
Она запнулась и вдруг заплакала. До сих пор говорила о Юле как о живой. До сих пор не могла поверить!
Лука пересела к ней, обняла за плечи, принялась тихонько укачивать – так успокаивала когда-то Темку, когда оставалась в доме за старшую, а предки были на работе.
– Ты прости, что я на звонки не отвечала и телефон вырубила, – попросила она.
– Я волновалась! – всхлипнула Муня. – Где ты была?
– С Яром… – Лука взгляда не прятала.
Муня снова всхлипнула и уставилась на нее с любопытством.
– Вы?..
– Я пока ничего не знаю. – Лука ощутила, как щеки заливаются румянцем, и сердито тряхнула головой – еще не хватало смущаться! – Я у него ночевала, и скоро он за мной заедет… Это пока все!
– Никогда бы не подумала, что вы можете быть вместе, – призналась Муня, – но я рада, что это – ты, и это – он. Пойду умоюсь, а потом выпьем кофе, хорошо?
– А родители твои где?
– Папа на работе, а мама у Всеславских… Удивляюсь ее стойкости – только лучшую подругу похоронила, и опять заниматься похоронами. Родители Юли пока не в состоянии…
Муня тяжело вздохнула и ушла. Лежавший у нее в ногах Семен Семеныч вскочил и навострил уши – вдруг на кухню?
Лука тоже вышла в коридор. Огромная тихая квартира казалась затаившимся чудовищем, в недрах которого она заблудилась.
Этьенна Прядилова… Лука не могла забыть взгляд, которым та смотрела на лежащую в гробу Эмму Висенте – лучшую подругу, как сказала Муня. Не скорбный, скорее внимательный, испытующий. Стрекозу Этьенна никак не могла взять – когда отходила от тела, та еще сверкала на белой блузке покойницы. Взять не могла, а вот подстроить убийство любимой подруги… Но зачем? Каков мотив? Все распутанные Лукой ниточки тянулись в прошлое. Или истинную причину смерти Эммы Висенте действительно следовало искать там, или она упустила что-то из вида. Как ни хотелось оказаться в стороне от этой истории, кажется, она затягивала девушку все глубже.
Яр приехал как раз, когда они с Муней закончили пить кофе. Поцеловал Муню в щеку, отступил:
– Я подожду за дверью.
– Может, зайдешь? – предложила она.
Гаранин молча покачал головой.
Лука торопливо оделась, распрощалась с подругой и выскочила на лестничную площадку.
– Брат смог сфотографировать документы? – спросил Яр, когда они спускались на лифте.
– Да.
– Скинь мне…
Лука с удивлением посмотрела на него.
– Зачем?
– Тебе на работу собираться, а у меня весь день свободен. Скатаю в детдом, откуда тебя взяли. Может быть, удастся что-нибудь выяснить.
– Так они тебе и расскажут! – фыркнула Лука. – Тайна усыновления и все такое…
– У меня свои методы, – улыбнулся Яр и вдруг притянул ее к себе.
Миг разглядывал запрокинутое к нему лицо, а потом поцеловал. Лука закинула руки ему на шею, прижалась всем телом… Вот бы послать все и поехать к нему в дом на болота! Не вспоминать ни про работу, ни про стрекозу, будь она неладна… Ни про похороны Юли Всеславской, которые должны состояться в пятницу и куда нужно пойти, чтобы поддержать друзей. Вот только чувство вины по отношению к Вольдемару не даст забыться. Лука знала, что кот привязался к ней и тоскует, когда ее нет. И дело вовсе не в полной – пустой миске для корма!
Гаранин проводил девушку до дома, дождался, пока она войдет в квартиру и запрет дверь. Лука смотрела в глазок, как он по-кошачьи гибко развернулся и пошел прочь, а в душе пела радость, которую так страшно было спугнуть.

* * *

Дни потянулись своим чередом. Похоронили Юлю Всеславскую. Тяжелее всего пришлось не родителям – сестре Ольге. В ней будто умерла часть души, которая отвечала за интерес к жизни. Бледная, исхудавшая, когда-то хохотушка и шутница, Оля нынче походила на призрак. Друзья старались не оставлять ее без присмотра. Тормошили, вытаскивали гулять. Спустя две недели на ее губах впервые появилась улыбка – не настоящая, вымученная. Но хоть какая-то!
Лука с головой погрузилась в работу, занятия с Анфисой Павловной и личную жизнь. Роман с Гараниным давал ей ощущение крыльев за спиной. Она ждала его почти ежедневных визитов с бьющимся сердцем и сама сердилась на себя за то, что так втюрилась. Наблюдающая за ней Беловольская тихо посмеивалась, однако ученицей была довольна. Лука полностью освоила азы управления стихией земли и начала постигать воду.
Яру, посетившему детдом в одном из старых районов города, удалось кое-что узнать. Уж как он получил эти сведения – подкупом, лестью или угрозами, Лука старалась не думать. Она оказалась найденышем. В детдом ее перевели из больницы, куда она поступила на машине «Скорой помощи». Девочку в картонной коробке на свалке неподалеку от деревни Лукерьино обнаружил местный житель, вышедший по грибы с собакой. Когда Гаранин рассказывал ей об этом, обнимая и прижимая к себе, Лука боролась не столько со слезами, сколько с обидой – отчаянной, детской… Ну как же так можно – ребенка, в коробку, на помойку? За что? Почему? Заодно вскрылась и тайна имени – она все гадала, почему ее назвали Лукерьей? А оно вон как вышло! Не по месту рождения – по месту, где она едва не умерла!
Гаранин укачивал ее, как маленькую, а она плакала, плакала, плакала, пока слезы не иссякли, принеся неожиданное облегчение. Так проходит гроза, оставляя после себя чистый, напоенный озоном воздух. Может быть, тому, кто это сделал, бог простит… А она, Лука, будет жить дальше!
У «Черной кошки» по вечерам толпился народ, раздавались шум и смех, будто и не стоял никогда в Сумеречной зале гроб с телом Эммы Висенте. Лука по-прежнему работала по вечерам и ночам – втянулась, была рада свободному времени, а сна, как оказалось, ей требовалось не так уж и много, наверное, она была «ночным животным». В один из вечеров увидела в компании друзей и Олю Всеславскую. Ей были рады постоянные посетители клуба – подходили, обнимали, что-то говорили. А она оглядывалась так, будто попала сюда впервые и ничего не помнит о прошлой жизни.
– Это пройдет, – прошептал Луке на ухо Логинов, приобняв ее, когда она тоже подошла поздороваться и заодно принять заказ, – дай ей время научиться жить одной.
Она сердито шлепнула его по руке – Саня, узнав о ее романе с Гараниным, казалось, совсем потерял голову. Только что в углах ее не зажимал!
– У-у-у! – обиженно прогудел тот, но руку убрал.
Поздно вечером в будний день народу в клубе оставалось немного. Когда ребята собрались уходить, Лука вышла их проводить и глотнуть свежего воздуха. Погода стояла на удивление по сезону. Легкий приятный морозец, тихо падающий снег, побеливший асфальт, клумбы, крыши. Уже пора задуматься о новогодних подарках!
– Скоро Новый год, – задумчиво сказала Оля.
Она отошла в сторону от компании, глядя куда-то вдаль.
– Где будем тусоваться? – тут же подключилась неутомимая Муня. – Ребята, не отмалчивайтесь, предлагайте.
Лука слушала их краем уха. Честно говоря, она хотела бы встретить этот праздник, лежа на груди Яра на скрипучей кровати в доме на болотах. И чтобы горели свечи и старинная керосиновая лампа, которую она нашла в кладовке и отчистила при помощи Михал Кондратьича. А за окнами на мягких лапах закружит тишина, лишь где-то вдали глухо заворчат петарды, привезенные дачниками, решившими отпраздновать за городом. Холодно не будет…
Лука очнулась от мечтаний именно потому, что ей стало холодно. Невыносимо, страшно холодно, будто она уже умерла и легла в гроб – такая же красивая и элегантная, как Эмма Висенте, и такая же ледяная. Она заозиралась, чувствуя, как от ужаса по спине бегут мурашки. Было тихо и светло, ничто не предвещало беды. Но рядом с вытянувшейся струной и сжавшей кулачки Олей Всеславской стояла… сестра Юлия. Тонкая и светящаяся, как огонек в той самой, керосиновой, лампадке… Вот она наклонилась к ее уху и что-то прошептала.
Лука застыла, ощущая, как заледенело все… От ужаса и присутствия того, чему на этой земле уже нет места!
Оля закричала и отшатнулась. В то же мгновение раздался мягкий хлопок, и Димыч схватился за окровавленную щеку:
– Черт! Это что такое?
– В клуб бегите! – закричала опомнившаяся Лука, метнулась к Оле, схватила на руку.
На мгновение оказалась рядом с безучастно стоящим призраком, заглянула ему в глаза и ощутила благодарность. Безмолвную. Чуждую.
Раздалась еще пара хлопков, однако ребята уже влетели в вестибюль. Охранники осторожно выглядывали наружу, один из них звонил по телефону. Димычу приложили к щеке салфетку и пакет со льдом для коктейлей. Старший из охранников все-таки вышел и скоро вернулся, неся в ладони вытянутый кругляшок. Человеку ни за что не найти пулю на темной улице, но охранник человеком не был – нашел по запаху пороха. Подошел к испуганно сгрудившимся у стены ребятам. Оля была на грани обморока, держалась лишь потому, что Лука, сама того не замечая, делилась с ней собственной жизненной силой.
– Полицию не вызываем, – бросил он, – звоните родителям или еще кому-нибудь, чтобы вас забрали отсюда.
– Да нас чуть не расстреляли! – Вит вышел вперед, сжав кулаки. – Кого-то из нас хотели убить!
Лука широко раскрытыми глазами смотрела на него. Она только что сообразила, кого пытались убить! Олю Всеславскую! Предназначавшаяся ей пуля пролетела мимо только потому, что Юля предупредила сестру! Пуля срикошетила о стену дома, отколов кусочек кирпича, который и поранил щеку Димычу!
– Кого здесь хотели убить? – вдруг раздался знакомый голос.
Капитан Арефьев, тыча красной корочкой в глаза двум дюжим охранникам, нагло теснил их внутрь.
По лицу старшего пробежала едва уловимая гримаса недовольства, однако он махнул ручищей, разрешая пропустить представителя закона, и сам встал у него на пути.
– Сожалею, но в отсутствие владельца заведения я не могу пустить вас в клуб. Господин Меркулов уже оповещен о случившемся и будет с минуты на минуту.
– Вы не можете мне запретить разговаривать с потерпевшими. Воспрепятствование осуществлению правосудия и производству предварительного расследования, совершенное лицом с использованием своего служебного положения, наказывается, если я постараюсь, лишением свободы на срок до четырех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет или без такового, статья 294, часть 3 УК РФ. Могу применить, хотите? – по-волчьи оскалился капитан. – И пулю отдайте, зачем вы ее в карман сунули? Скрываете вещественные доказательства покушения на убийство? Ай-яй-яй, это чревато!
Старший неохотно протянул ему пулю. Арефьев умело подставил полиэтиленовый пакет, сунул его в карман и только теперь посмотрел на ребят. Встретившись глазами с Лукой, едва заметно качнул головой, мол, я предупреждал! На Муню даже не взглянул, однако Лука знала: первое, что он сделал, ступив на порог «Черной кошки», – убедился, что с ней все в порядке.
– Пойдемте вон туда, – капитан кивнул на диван, занимающий один из углов вестибюля, – девушке хорошо бы выпить чего-нибудь, она сейчас потеряет сознание. Паспорта у вас с собой?
В открытую дверь проникли синие всполохи полицейских мигалок – видимо, капитан Арефьев вызвал подкрепление.
– Паспорта с собой? – спросил он, оглядывая ребят. – Давайте… Вы, с пакетом, будьте так добры, покажите щеку… Ага!
Что «ага» – Лука не поняла. Торопливо писала в телефоне:

«В клубе только что чуть не убили Олю… Мне страшно!»

Ей действительно было страшно. Никто, кроме нее и Оли, не понял, что произошло, потому что никто не видел призрак Юли Всеславской. Но Оля была потомственным медиумом, а Лука, пообщавшись с духом умершей, ощущала себя так, будто по ней проехал асфальтоукладчик.
– Спасибо, – раздалось тихое.
Лука подняла глаза от телефона, где высветилось «Я сейчас приеду. Жди». Оля смотрела на нее, и взгляд, хоть и был затравленным, светился разумом.
– Ты тоже ее видела? Юлю…
– Да, – прошептала Лука, – ты не говори никому, ладно?
– Ладно, – кивнула Оля и вдруг сжала пальцами горло, – она не со мной, но она есть! Мне будет так тяжело без нее…
И заплакала. Громко, надрывно, по-живому… Не истерика без памяти и воли – одушевленная скорбь, целительные слезы, последнее прости и прощай.
Обнимая ее и прижимая к себе, Лука шептала что-то глупое и успокаивающее, понимая, что такие слезы – благо. Всеславские прибыли, как раз когда измученная Оля затихла у нее на плече.
– Я бы хотел поговорить с ней, – представившись, сказал им капитан, – но не буду настаивать, учитывая ее состояние. Однако, пока мы не пообщаемся, ей запрещено покидать город.
Забирая дочь, родители смотрели на него, как на убийцу. Ни один мускул не дрогнул в лице Мефодия. Ему приходилось выдерживать и не такие взгляды.
Дождавшись, пока Всеславские уйдут, он повернулся к ребятам, раздал паспорта и права – у кого что было, откуда переписывал данные в записную книжечку.
– Сейчас здесь станет жарко, – сказал он, – но я хочу, чтобы вы поняли всю серьезность положения и подумали, что вы можете поведать мне о закрытом приеме, недавно организованном в «Черной кошке»…
– О приеме? – удивился Саня. – Здесь не организовывают приемы…
– Гостей было порядка трехсот человек, – прищурился капитан, – многие заходили и выходили спустя десяток минут. Мужчины не скрывали, как расстроены, женщины плакали…
– Вы следили, что ли, капитан? Подсматривать нехорошо! – Вит демонстративно прижал к себе Муню. – Боюсь, нам нечего вам сообщить. Да, ребята?
Остальные дружно закивали.
– Что ж… Город не покидайте, вам придут приглашения на беседу со мной, – Арефьев изящно заломил бровь, – я только замечу, что со времени того приема Юлия Всеславская – уже пятый труп. И, видимо, в этом деле количество трупов стремится к увеличению!
Он поднялся, вздернул воротник своего пальто, вновь становясь похожим на сыщика из дурного детектива, и пошел прочь.
– А кого еще убили? – крикнул ему в спину Хотьков.
Но капитан, не оборачиваясь, лишь пожал плечами.

* * *

Прошла неделя. Магическое сообщество было взбудоражено и бурлило, как ведьминский котел. Слухи об убитых ходили самые разные, количество трупов в них варьировалось от озвученных Арефьевым пяти до тринадцати и даже двадцати двух. Но полного списка фамилий предоставить не мог никто.
Олю Всеславскую после вызова на допрос родители спешно отправили из города в неизвестном направлении. Муня сказала, что они договорились с Арефьевым по первому его требованию вернуть дочь, и только с таким условием он согласился на отъезд.
В знакомый кабинет вызвал Арефьев и Луку. Его стол вновь был девственно-чист, лежали на нем лишь лист бумаги формата А4 и шариковая ручка.
– Ну что же, Лукерья Павловна Должикова, – сказал капитан, придвигая ей лист и ручку, когда она села напротив, – а ведь я предупреждал…
– О чем? – уточнила та.
– О том, что убийства еще будут, – нехорошо улыбнулся Арефьев. – Вот здесь напишите, пожалуйста, обо всем, что произошло в вечер покушения на Ольгу Всеславскую. Кто где стоял, кто что говорил, все, что кажется вам важным и поможет поймать преступника.
Лука взяла ручку и задумалась. Предчувствие говорило о том, что доблестным органам ни за что его не поймать.
– Вы плохо помните события того вечера? – подсказал Арефьев.
Лука с удивлением посмотрела на него.
– Что?
Взгляд капитана был злым.
– Ваши друзья в один голос утверждают, что плохо помнят произошедшее. То, что любой из них может оказаться следующим, они в расчет не берут.
– Почему вы в этом так уверены?
Капитан покачался на стуле. Затем постучал себя по груди, как орангутанг:
– Это здесь… Сыщицкое предчувствие. Под ударом находятся те, кто посещал тот самый закрытый прием, о котором все дружно отказываются говорить. Что там происходило? Массовая оргия? Элитная БДСМ-сессия? Просмотр жесткого порно?
Перед глазами Луки предстал гроб с телом… Она не знала Эмму Висенте, но видела ее живой, а затем видела, как та умирает! Жесткое порно?! Да чтоб тебя…
Лист сдуло со стола прямо в лицо полицейскому. Глядя, как он отбивается от бумажного агрессора, девушка засмеялась, вовремя взяв себя в руки. Спасибо Анфисе Павловне и ее постоянным нотациям о сдержанности!
Арефьев вскочил, подошел к окну, проверил закрытую форточку, с изумлением посмотрел на лежащий на полу сильно измятый лист. Развернулся к Луке и рявкнул:
– Если бы вы сообщили то, что скрываете, гарантирую, стали бы лучше спать!
– Если бы – я подчеркиваю! – если бы нам было что сообщить вам, вы перестали бы спать вовсе! – зло парировала Лука. – Дайте мне другой лист, я напишу показания и пойду. Меня ждут.
Капитан двумя шагами пересек маленький кабинет, достал из ящика новый лист и положил на стол.
Да, она напишет, кто что говорил и кто где стоял! Напишет, как после хлопка, оказавшегося звуком выстрела, схватила Олю за руку и, повинуясь животному страху, закричала: «Бегите!» Не напишет лишь о том, чему больше нет места на этой земле, – о призраке Юли Всеславской, заставившей сестру отклониться с траектории предназначенной для нее пули.
Когда она закончила, Арефьев внимательно прочитал написанное.
– Вот тут вы пишете, что закричали: «Бегите!» А почему?
– Что почему?
– Почему закричали?
Лука пожала плечами.
– Я испугалась. Считайте это предчувствием сродни вашему, сыщицкому! Да и Оля стояла в стороне… на виду, а мы – толпой.
Больше капитан ни о чем спрашивать не стал. Подписал пропуск, молча кивнул на дверь. Только сейчас Лука заметила, что выглядит он как человек, который не спал уже несколько суток.
Она вышла на улицу и с облегчением вдохнула морозный воздух. Все-таки в этом здании сами стены давили на посетителей, принуждая их признаться в том, что было… и чего не было.
Черный автомобиль приветливо мигнул с другой стороны улицы.
– Как прошло? – спросил Яр, когда она села в машину. Поцеловал ее. Его губы пахли кофе – на подставке стояли два стакана. – Один – твой.
– Спасибо.
Лука прижалась виском к его плечу, не желая говорить. Отчего-то в присутствии Яра все тревоги становились неважными.
– Думаю, он задавал мне те же вопросы, что и остальным, – с трудом отрываясь от Гаранина, произнесла она. Взяла свой кофе, с наслаждением отпила. – И он настаивает на том, что охота ведется на тех, кто был на похоронах Эммы Висенте. Правда, – она невесело усмехнулась, – о похоронах он не знает, поэтому строит самые дикие предположения. Даже говорить тебе не хочу!
– Я тебя сейчас отвезу домой, а потом уеду, вернусь только ночью, – помолчав, сказал Яр. – Работа наклюнулась…
Лука испуганно взглянула на него. Работа? Какая-нибудь мерзкая тварь, вроде альгуля?
– Ну что ты? – Гаранин обнял ее одной рукой, прижимая к себе, другой вывернул руль. – Это ерунда, а не работа. На полчаса. А завтра надо к Алусе съездить.
– Съездим, – Лука потерлась лицом о его футболку, – как там с операцией? Решается?
– Да. Назначили первый цикл анализов и исследований. Нам не привыкать…
– Нам не привыкать, – эхом откликнулась Лука.
И когда эти двое так прочно заняли место в ее сердце? Когда одинокое «Я» сменилось крепким «МЫ»? Робко толкнулось в сердце «Я люблю тебя». Будто новая жизнь. Лука едва сдержалась. Чем реже говоришь такое парням, тем лучше!

* * *

Вечером подавленные произошедшим ребята лениво обменивались ничего не значащими репликами, наблюдая, как у стойки Саня Логинов клеит шикарную рыжеволосую ведьмочку.
– Пойду я, пожалуй, – поднялся наконец Димыч. – Завтра вставать рано.
Когда он ушел, Муня позвала Луку – посетителей в зале было немного, видимо, слухи о вчерашнем событии всех распугали.
– Ты сегодня встречалась с Арефьевым? – спросила она, произнося фамилию капитана равнодушно: Вит сидел рядом.
– Да, давала свидетельские показания, – подтвердила Лука, – наверное, как и вы.
– Он тебя тоже пугал новыми убийствами?
Девушка кивнула. Муня и Вит переглянулись.
– Нехорошая тенденция складывается, – тихо произнес Алейник и показал Луке заметку в телефоне.
Две колонки: левая длиннее, чем правая.
Лука присела рядом с Витом, читая фамилии, в том числе и фамилии своих друзей. Юля Всеславская была в обоих списках. Оля – выделена другим шрифтом только в левом.
– Что это?
– Мы попытались свести воедино все, что известно об этих покушениях… Обзвонили знакомых, полазили по сети, подняли криминальную хронику. Правая колонка – список убитых. Все они были в числе тех, кто в левой колонке, видишь, фамилии повторяются?
– А в левой? – спросила Лука, ощущая, как страх холодной рукой сжимает сердце.
Ну и что, что ее фамилии не было в левом списке, зато там были и Димыч, и Саня, и Муня с Витом… и Яр.
– А в левой, – судорожно вздохнула Муня, – все те, кого тогда в клубе отобрали Видящие… Те, кто мог украсть стрекозу!
Лука смотрела на выделенную другим шрифтом фамилию Оли Всеславской и думала, что не вмешайся Юля – и она тоже была бы в правом списке. И еще о том, что реальная опасность нависла над друзьями, которым она не знает, как помочь.
– Может быть, все-таки рассказать что-то капитану Арефьеву? – нерешительно сказала она. – Ну не вдаваясь в подробности. А то… как-то страшно!
– Страшно, – согласился Вит. – Вот только мы не уверены, что убийства связаны с похищением треклятой брошки. Здесь что-то другое… Но что?
Лука только хотела сказать, что сторонний взгляд опытного сыщика мог бы выделить в происходящем нечто важное, такое, что они сами не видят, как к столику подошел Саня, обнимая новую знакомую.
– Ребята, я с вами прощаюсь! Кстати, познакомьтесь, это Мила!
«Милая Мила», – сердито подумала Лука. Яркая рыжая ведьма, взглянувшая на ее фартук официантки с явным превосходством, ей не понравилась.
– Ну мы пошли, да? – переспросил Логинов, глядя только на Луку, и вдруг до нее дошло: он пытается заставить ее ревновать!
Вот идиот!
Она встала, демонстративно расправила фартук.
– Пойду работать… Всем пока!
Вит посмотрел на Муню.
– Хочешь, посидим еще, а потом я тебя провожу?
Она качнула головой.
– Пойдем.
Махнув им рукой, Лука пошла в подсобку, спиной ощущая взгляд Логинова и надеясь, что милая Мила заставит его этой ночью позабыть о разбитом сердце.
Мобильник зазвонил около двух ночи. Ответила с радостью: звонил Яр.
– Я жду справа от входа, – сообщил он. – Ты скоро?
– Народа нет, мы уже закрылись. Скоро выйду.
– Ок.
Лука убирала в шкафчик фартук и рабочую обувь, когда телефон зазвонил снова.
– Яр, что?.. – не глядя, спросила она и вдруг застыла.
Из трубки доносились рыдания Муни.
– Саня… в реанимации… Врач позвонил с его телефона…
– Муня, Мунечка, тихо, – зашептала Лука, – успокойся. Яр за мной приехал, мы сейчас поедем в больницу. Какая больница?
– Пятнадцатая…
– Хочешь, мы за тобой заедем?
– Не надо… Вит меня привезет, он уже за Димычем отправился! Давайте прямо туда…
– Хорошо!
Прижавшись затылком к холодной дверце металлического шкафчика для одежды, девушка попыталась выровнять дыхание. Неумолимый маятник пугающих событий качнулся в очередной раз в их сторону. Пока он не коснулся самой Луки… Но надолго ли?

* * *

Охранник, пожилой мужик с подозрительно красным носом, долго отказывался звонить врачу – время было позднее.
– Что вам сказали про вашего друга? – в который раз спрашивал он, вызывая у Луки тихое бешенство.
– Что он в тяжелом состоянии, в реанимации, – снова и снова отвечала Муня.
Она больше не плакала, но глаза так и оставались на мокром месте, а голос дрожал.
– Вот когда очухается, вам позвонят и скажут – приходите!
Вперед протиснулся Гаранин, заслонив собой худенькую Муню.
– Мужик, тебе сложно номер набрать? Просто позвони дежурному доктору, и мы от тебя отстанем.
Охранник хотел было вновь завести старую песню, но взглянул в глаза Яру, сморгнул и потянулся к стоящему рядом телефону.
Дежурный врач, пожилой, седой и невысокий, спустился в вестибюль и сердито оглядел посетителей.
– Куда такая толпа? Логинов ваш в реанимации, но стабилен! Ждите утра…
– А кто-то один может к нему попасть? – уточнила Лука. – Он должен знать, что мы здесь, переживаем за него!
Виталий демонстративно достал из кармана кошелек. Доктор поморщился.
– Уберите это. Настырные какие… Хорошо, но только на две минуты! Кто из вас?
Ребята переглянулись.
– Лука, иди ты, – предложил Хотьков, – ему будет приятно тебя увидеть.
Она вспыхнула, покосилась на Яра – что тот подумает? В глубине голубых глаз ведьмака плясали бесенята. Не было бы вокруг никого, ка-а-ак стукнула бы его! А потом бы поцеловала!
– Идемте, я дам вам халат и бахилы, – сказал врач. – Остальные ждите здесь.
– А что с ним? – спросила Лука, пока шли в ординаторскую.
Врач с удивлением посмотрел на нее.
– Вам не сказали?
– Нет, только про покушение и больницу.
– Проникающие ножевые ранения в грудь и живот.
– Полицейские уже приезжали?
– Да, но на тот момент он был без сознания.
– А сейчас?
Доктор пожал плечами. Лука судорожно смяла халат на груди.
Вот и дверь палаты. Стены до половины стеклянные, ослепительный свет – неужели можно умереть, когда так светит?
Господи, о чем она думает?!
Саню она не узнала. У него было белое лицо, такое же ослепительное и холодное, как сияние ламп дневного света на потолке.
– Две минуты! – предупредил доктор, впуская ее в палату.
Она подошла и остановилась у кровати. Логинов был весь опутан какими-то проводами и капельницами, но дышал сам. В изголовье мерно пищал кардиомонитор, синим вектором отмечая линию жизни.
Лука взяла Саню за руку, лежащую поверх накрывающей его простыни, сжала пальцы.
– Сань… ты давай… держись! Ты нам нужен! Тебе нельзя умирать! Ты еще стольких людей не спас, не вылечил… Держись, миленький…
Она почувствовала, что голос у нее дрожит, как ранее у Муни. В глазах защипало. Нет, плакать она не будет!
Белые губы Логинова шевельнулись.
– Что? Ты что-то сказал? – Лука наклонилась к нему. – Повтори!
– Под… нож… скоро ляжет…
«Бредит, – подумала она, гладя его по плечу, – он уже был под ножом…» Нерешительно оглянулась на дверь. Врач стоял на пороге, посматривая на часы.
– Держись, Саня, – решительно повторила Лука и, наклонившись, поцеловала его в губы. – Мы придем завтра!
– Время, – противным голосом напомнил доктор.
В вестибюле ребята взволнованно обступили ее, расспрашивая. Перед уходом Лука выспросила у доктора всю возможную информацию и разрешение прийти завтра.
Синие всполохи прошлись по стенам – в приемное, чуть дальше, привезли еще кого-то. Санитары спешно распахивали двери, доставали носилки, закрепляли на тележке. Лука заметила, что Гаранин вдруг повел носом, будто принюхивался. Развернулся в сторону выхода. Санитары завозили носилки внутрь, лица пациента Лука не разглядела. Пожилой водитель вышел из машины, похлопал по карманам, расстроенно покачал головой и направился к их подъезду. Зашел, крича с порога:
– Степаныч, сигаретка найдется?
Ребята, шедшие на выход, столкнулись с ним. Лука споткнулась о порог, чуть не упала, невольно схватилась за первого попавшегося…
Вспышка…
Окружающий мир исчез, а перед глазами появился догорающий дом и чье-то чумазое лицо под странным головным убором.
– Забирайте ее побыстрее, как бы угарным не траванулась! Хорошо, что вы рядом оказались!
– Еще один младенец? Ну дела!
– Как еще один? У вас, что ли, есть уже один?
– Да вот… С помойки везем маленькую. Скинула сука какая-то…
– Действительно сука! С ней все нормально будет?
– Согрели, главное, а то почти холодная была. Ладно, бывайте! Мы поехали.
– Удачи!
Вспышка… Пеленальный столик, на котором лежат два кулька, рядом с каждым – серая папка с какими-то бумагами. Неловкое движение – и обе папки оказываются на полу. Человек подбирает их и, испытывая минутное замешательство, кладет на место, вот только в том ли порядке? Он и сам не знает…
– Извините!
Лука отдернула руки от поддержавшего ее водителя «Скорой»… В ту же минуту ее крепко подхватили под мышки и вывели на свежий воздух.
– Что случилось? – тихо спросил Яр – ребята ушли чуть вперед.
Лука махнула рукой… Перед глазами все еще стояли эти папки, и ни на одной не было фамилии.
– Потом… Давай уедем…
– Мы домой, – не задавая больше вопросов, сообщил Гаранин остальным, – кого-нибудь подвезти?
– Спасибо, меня Вит с Муней подвезут, нам в одну сторону, – отозвался Димыч.
Лука старательно смотрела в землю. Пусть думают, что она расстроена увиденным в больнице… Нет, она, конечно, расстроена, но из колеи ее выбило именно видение из чужой памяти! Только что она случайно вытянула его из сознания водителя «Скорой помощи», как в доме Эммы Висенте это сделала с ней Этьенна Прядилова, правда, нарочно.
В машине Яр осторожно взял Луку за подбородок и, повернув к себе, произнес лишь одно слово:
– Что?
– Я попробую показать, – замотала головой Лука. В горле стояли слезы. – Не могу говорить…
Она взяла его руки в свои… Нет, так не пойдет! Распахнула куртку, прижалась щекой к груди. От его тепла и стука сердца в душе чуть ослабла натянувшаяся болезненная струна. Лука закрыла глаза и попыталась вновь вызвать видение – выпукло, четко, в подробностях.
Гаранин обнял ее. Она почувствовала, что он улыбается. Улыбается?
– Ты знаешь, мне все равно, правым или левым кульком ты была, – сказал он. – Главное, что мы встретились…
Она подняла на него глаза. Всегда отрешенное выражение лица изменилось, будто его коснулся живописец волшебной кистью, добавляя красок, углубляя тени, прорисовывая полутона.
– Я рад, что мы встретились, – его глаза улыбались, – поедем домой?
Домой… Поедем домой. Такие простые два слова и такие важные.
Яр никогда не оставался ночевать у Луки, и она не настаивала. Не стоит жиличке слишком испытывать терпение домовладелицы – Анфиса Павловна и так уже добра к ней без меры. Поэтому, когда Яр говорил «домой», это значило – в дом на болотах.
Она молча кивнула. Откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. И открыла их, только когда машина зарулила на участок.

* * *

Светало. На окне горела керосиновая лампа. Огонек светил ровно – сквозняки его не беспокоили, в комнате было тепло, даже жарко. Лука прижималась щекой к голой груди Гаранина и слушала, как бьется его сердце. Яр пошевелился, чуть приподнялся на локтях, заглянул ей в лицо.
– Что ты делаешь?
– Слушаю, как твое сердце бьется, – улыбаясь, ответила она. – Это так здорово – стук сердца!
Теплые губы поцеловали ее в макушку.
– Я, когда был маленьким, тоже любил слушать мамино сердце, – вдруг признался Гаранин. – Залезал к ней на колени, обнимал и слушал. Такой мерный шум, как море… Этьенна, тогда она была для меня тетей Этьенной, как-то объяснила мне, что ребенок в животе у мамы слышит этот звук, и он его успокаивает.
– Я видела у нее дома фото – она, твоя мама и Эмма Висенте… Они дружили?
Лука приподнялась, чтобы смотреть ему в глаза.
– Очень близко. Мама не справилась бы без их помощи, когда Алуся заболела, а главное, когда выяснилось, что никто помочь ей не в силах. Эмма пробовала лечить ее сама, приглашала своих сестер по ковену, лучших целителей… – Яр коротко вздохнул, не давая вырваться боли, и Лука снова прижалась к нему щекой, обняла крепче – чем еще могла помочь? – Когда стало ясно, что ничего нельзя поделать, у мамы случилась тяжелая депрессия. Макс даже боялся за ее жизнь. Они всячески поддерживали ее, тормошили, чуть не насильно в гости вытаскивали… – Снова короткий вздох. – Собственно, из-за этих гостей они и попали в катастрофу. И оба погибли.
Лука почувствовала, как потянуло холодом, будто окно открылось. Она уже знала это чувство и научилась доверять ему – происходило что-то важное, что-то, что Сестры Равновесия называли «погрешности бытия».
– Расскажи, – попросила, судорожно вздохнув. Чуть было не добавила: «Мне нужно это знать!», но вовремя сдержалась.
– Она из больницы не выходила, Макс туда привозил продукты и все необходимое. Как ни странно, надежда оставалась только на традиционную медицину – когда лучшие из целителей ставят диагноз «неизлечимо», это значит, что магия не поможет. Поэтому он работал как проклятый. Съездит на охоту, вернется, заедет в больницу со всем необходимым и опять берет заказ. Через год их обоих было не узнать… – Голос Яра звучал глухо, но звучал, и Лука была ему благодарна за то, что делится. Лежала тихо, как мышка. Не спугнуть бы такую редкую и такую болезненную откровенность! – В конце концов Эмма уговорила их приехать к ней на выходные. Я остался Алусю навещать, чтобы не скучала. Они с Этьенной маму в баню потащили, а Макс машиной занялся – все не было возможности посмотреть, а там что-то с тормозными колодками случилось…
Гаранин замолчал. И молчал долго. Лука уже решила, что продолжения не будет. Благодарно поцеловала его в плечо, встала, накинула его же футболку и пошла на кухню, ставить чайник. Сейчас принесет ему чашку горячего кофе, и Михал Кондратьич за ужином про шоколадку в шкафу намекал… Хотя, конечно, какой ужин в четыре утра?
Лука достала из шкафчика чашки и поставила рядом с закипающим чайником. Взяла банку с растворимым кофе…
– Алусе неожиданно стало хуже, – донесся в кухню голос Яра, звучавший совсем глухо. – Настолько хуже, что мы решили – все… Надо было срочно ехать в больницу, а машина оказалась разобрана, и они поехали на машине Эммы…
Банка выпала у нее из рук и медленно полетела к полу. Так медленно, что Лука отчетливо видела, как она кружится против оси, как одна за другой высыпаются кофейные крупинки, а потом, когда банка ударяется об пол, веером разлетаются по маленькой кухне.
– Это случилось пять лет назад? – спросила она, не слыша собственного голоса, потому что уже знала ответ.
Гаранин показался на пороге, босой, с голым торсом, но в трениках. Удивленно посмотрел на банку, развернулся и направился в кладовку – за щеткой. Уже вернувшись оттуда, ответил коротко:
– Да.
Лука смотрела на него с ужасом. Калейдоскоп из событий прошлых лет начинал складываться, только, похоже, один из главных, самых темных узоров был утерян!
Яр мгновенно оказался рядом, взял ее за плечи, встряхнул.
– Лука, что с тобой?
Она потерла лоб дрожащей рукой.
– Когда… когда Этьенна разговаривала со мной об Эмме в ее доме… она… она намекнула, что это не первое покушение… Я тогда не придала этому значения. А потом капитан Арефьев рассказал, что пять лет назад в машину Эммы была заложена бомба, а по ошибке погибли ее друзья…
Гаранин сжал ее плечи с такой силой, что она вскрикнула и схватилась за его пальцы, пытаясь разжать.
– Яр, Яр, мне больно!
Похоже, он не видел и не слышал. Светлые глаза потемнели, лицо застыло, будто у неживого.
– Яр!!!
Он резко разжал и даже развел руки, словно боялся дать им волю. Развернулся, в одно мгновение оказался в комнате, нашарил телефон на тумбочке, набрал чей-то номер. Трубку на том конце взяли быстро, потому что уже через мгновение он спросил:
– Ты знал, что мама погибла не в автокатастрофе? Да? Почему не сказал мне? Почему?!
И, не дослушав, швырнул телефон в стену. Тот жалобно тренькнул. А Гаранин уже крушил все вокруг: жалобно заскрипел старый матрас, тумбочка хрустнула, как ореховая скорлупа, раздался звон разбитого стекла.
Лука, зажмурившись, стояла в кухне, среди рассыпавшегося кофе, ни жива ни мертва от страха.
– А ну-тко, стоять! Стоять, я сказал! – раздался вдруг рокочущий бас, который навел ужас еще больший, чем отчаяние ведьмака.
Засим последовали тишина и хруст оконного стекла.
– Не балуй мне тут! – Бас снизил децибелы. – Ты чего творишь, хозяин? У тебя дева на кухне мерзнет! На дворе не май месяц, а ты окно выбил!
– П… прости…
Гаранин говорил с трудом, словно стискивал зубы с такой силой, чтобы не выпустить то ли крик, то ли плач.
Однако спустя минуту он появился уже совершенно спокойный, только капельки испарины блестели на лбу да зрачки были сужены не по-человечески. Молча укутал девушку в принесенное одеяло, посадил на стул, покидал в печь поленцев, оживляя огонь. Ушел в комнату – затыкать окно подушкой. Мохнатик в сиреневом костюме горестно качал головой, споро сметая осколки с пола.
Яр вернулся, присел перед Лукой на корточки. Осторожно приспустил одеяло с ее плеч. На коже четко выделялись следы пальцев. Покачал головой.
– Прости меня…
Лука обняла ладонями его лицо, запрокинула к себе.
– Ничего… Кому ты звонил?
– Отцу.
Он встал, показывая, что говорить об этом не хочет, прошел в комнату, отобрал у домового щетку и, вернувшись в кухню, принялся подметать кофейные крошки. Михал Кондратьич, что-то буркнув ему вслед, замахал невесть откуда взявшимся у него в руках веником.
– Дай мне шоколадку, – попросила Лука.
В это мгновение она вновь ощутила себя брошенной девочкой, и так стало жалко и себя, и Яра, и Марину Доманину, и незнакомого ей Макса Бабошкина, и Алусю, и даже почему-то Михал Кондратьича, что захотелось плакать. Невыносимо захотелось!
– Где? – уточнил Яр.
– В шкафу, на верхней полке, за банкой с солью, – подсказал домовой.
– Ах ты, старый сладкоежка, – невесело усмехнулся Гаранин, – стекло-то есть у нас?
– На себя посмотри, – беззлобно ответил Михал Кондратьич. – Есть, завтра сам поменяю. Вы бы спать ложились, молодежь, уже вон петухи три раза пели!
– Сейчас чаю выпьем, – несчастным голосом отозвалась Лука.
Яр отложил уже взятую шоколадку, подхватил девушку на руки и, пересадив к себе на колени, крепко обнял:
– Никогда больше не сделаю тебе больно, слышишь?
– Слышу, – всхлипнула она и, уткнувшись в него лицом, все-таки расплакалась.
Такое волшебное чувство, когда плачешь в чьих-то объятиях, ощущая себя ребенком, которого любят и жалеют! Восхитительно острое горе…
– Эй, хозяин, – в кухню зашел Михал Кондратьич, взялся ломать шоколадку на три порции, не обращая внимания на плачущую девушку, – погремушку я тебе твою не починю, имей в виду! Мы университетов не кончали, о сотах и трафиках ничего не слышали…
– Какую погремушку? – в один голос поинтересовались Яр и всхлипывающая Лука.
– Дык телефон твой вдребезги? Вдребезги. И восстановлению не подлежит!
Гаранин нежно стер ладонями слезы со щек Луки и констатировал:
– Ну и х… с ним, с телефоном!

* * *

Форточка была распахнута настежь, но даже морозный утренний воздух не разбавлял тяжелое облако дыма, поселившееся в кабинете капитана Арефьева со вчерашнего вечера. На его столе по традиции было почти пусто, лежали лишь несколько фотографий, запечатлевших тела в страшной неподвижности, имя которой было известно. Мефодий тасовал фотографии, раскладывая то друг за другом, то крестом, то квадратом. Затем раздраженно отодвинул их в сторону, достал телефон и набрал эсэмэску.
Дверь открылась, в кабинет заглянул Слава – тот самый полненький коллега, которого Лука видела, когда посещала капитана впервые, удивленно присвистнул.
– Миф, ты с вечера, что ли, пасьянс раскладываешь? О, гляжу, тут и мои клиентки есть! Думаешь объединить дела?
Арефьев поднял на него красные глаза.
– Кофе будешь?
– У тебя еще что-то осталось? – хмыкнул коллега, выразительно поглядывая в сторону пустой банки.
Капитан молча отложил телефон, полез в стол и достал непочатую.
– Смотри, какая ерунда выходит, – сказал он, пока посетитель включал чайник и распахивал уже не форточку – окно, чтобы впустить в комнату хоть немного свежего воздуха, – у твоих клиентов четко выделяются две причины смерти, и обе выглядят как ненасильственные: инсульты или инфаркты и самоубийства. У моих – смерти насильственные и абсолютно разные. Вот, скажем, Первакова и первую Всеславскую задушили, Рацуева – утопили, в Синеокову и вторую Всеславскую стреляли, а у Рокун и Логинова – ножевые ранения.
– Логинов жив? – уточнил коллега.
– Звонил с утра в больницу – состояние улучшилось. С подобными ранениями и так быстро пойти на поправку – удивительно живучий организм! Повезло парню!
– Согласен! – Слава плеснул кипятку в чашку Арефьева, поставил рядом банку с кофе и, вернув чайник на место, сел за стол.
– Все эти люди посещали клуб «Черная кошка» в один и тот же день – это единственное, что их связывает… Никто из них не имел отношения к фонду Эммы Висенте, так же как и твои подопечные…
– А кстати, – перебил его Слава, – прости, Миф, как-то мимо меня то дело прошло. Чем он занимался, этот пресловутый фонд? Благотворительностью?
– И этим тоже. Но в основном поддержкой научной деятельности в области медицины, биологии и фармацевтики и грантами для студентов, обучающихся в том числе за рубежом. У госпожи Висенте были очень своеобразные увлечения: предприятие для производства сувениров и игрушек, загородный клуб и две элитные конюшни, несколько приютов для животных, поддержка городских хосписов…
Слава крякнул и почесал затылок.
– Разносторонняя дамочка… была!
Арефьев размешивал ложечкой сахар в кофе, раздраженно косясь на фотографии.
– Знаешь, я уже думаю, что хваленое чутье меня подводит! Ничего, никаких зацепок! Ну вот с этими, последними, суди сам – почерк при покушениях разный. Или разные люди – и кому тогда охота связываться с такой толпой наемных убийц? – или один и тот же, практикующий разнообразные способы убийства. С какой целью?
– Сбить с толку следствие! – уверенно сказал Слава.
Капитан пожал плечами.
– А если мы совсем ошибаемся?
– В смысле? – удивился коллега.
– Если твои подопечные – жертвы плохой экологии и неустойчивой психики, и только? А мои – обыкновенного маньяка, помешанного на различных способах совершения преступления?
Слава снова почесал в затылке.
– Пусть, – наконец покладисто согласился он, – но если так, какого черта тогда ты маешься тут ночами, портишь здоровье лошадиными каплями никотина и литрами кофе?
Мефодий вскочил и заходил по маленькому кабинету, как загнанный в клетку зверь. Затем остановился, постучал себя в грудь кулаком:
– Потому что вот здесь мне что-то подсказывает, что есть в этих событиях общий стержень, и он, этот стержень, основной! А еще, – он помрачнел сильнее, – чутье мне подсказывает, что наш не определившийся с любимым способом убийства друг на этом не остановится!
– Думаешь, таки маньяк? – покачал головой Слава.
– Думаю… Да ничего я не думаю! – вспылил капитан. – Мы все время что-то упускаем из виду – раз, нам не хватает информации и показаний свидетелей – два! Расколоть можно кого угодно – но эти, заметь, все как один молчат или говорят то, что мы уже знаем. Или – третий вариант – они говорят все верно, но мы понимаем их неправильно…
– Это как? – вытаращился собеседник.
– Вот и я хотел бы знать – как! – вздохнул капитан, вновь садясь за стол и вороша фотографии. Затем взглянул на коллегу: – Прости, я тебя заговорил! Ты зачем пришел-то?
– У меня для тебя подарок, – заговорщически улыбнулся тот. – Точнее, для меня, но раз ты моим делом тоже интересуешься…
Арефьев подался вперед, его глаза заблестели. Словно и не было бессонных ночей, литров кофе и выматывающей усталости.
– Выкладывай!
– Вот, – Слава достал телефон, – фотка из телефона погибшей Богуславовой. Опросили ее друзей – никто этого парня не узнал. А вот страничка «ВКонтакте» другой погибшей, некоей Вилковой Алены… узнаешь?
– Мне кажется, я видел этого парня входящим в клуб, – прищурился капитан. – Качок, однако!
Слава засмеялся:
– Ничего, мы и с качками работаем!

* * *

Утром Яр завез Луку домой – покормить и приласкать кота, показаться на глаза Анфисе Павловне, а затем они поехали в больницу. С ребятами договорились встретиться в десять, чтобы навестить Саню. Едва войдя в вестибюль, Лука заметила в углу ту самую ведьмочку, что уходила с Логиновым из клуба, и подошла к ней.
– Здравствуйте, вы к Сане?
– Тебе какое дело? – огрызнулась та, высовывая нос из мехового воротника шубки.
Лицо ненакрашенное, глаза припухшие.
– Хотела узнать, почему вчера, уходя с тобой, он был здоров, а потом попал в больницу, – пожала плечами Лука, перенимая стиль общения собеседницы.
Рыжая вскочила, ее волосы разметались по воротнику. Оттеняемые темно-коричневым мехом, они показались еще красивее, а лицо – в противовес – бледнее.
– Ты что же, думаешь, я виновата в том, что случилось? Да я ему жизнь спасла, если хочешь знать!
– Это как же? – вежливо поинтересовался Гаранин из-за спины Луки.
Рыжая окинула его оценивающим взглядом и сникла.
– Он у меня телефон забыл, я побежала за ним и нашла у подъезда истекающим кровью, – неохотно пояснила она. – Вызвала «Скорую»…
– Хочешь его навестить? – уточнила Лука. – Тогда давай с нами!
– Вас не пустят… Никого не пускают, – проворчала рыжая. – Я тут с шести утра сижу.
– Тебя как звать?
Лука посмотрела улицу – к вестибюлю шли Муня с Витом и Димыч.
– Маргарита.
– Я – Лука, это Яр, мой парень. А вон идут наши друзья.
Гаранин спокойно положил руку ей на плечо, будто подтверждая, что да, «ее парень». Лука ощутила гордость. Здорово как говорить такие простые два слова!
– Привет! – ребята подошли к ним.
– Я созвонилась с родителями Сани, они сейчас у него, – чмокнув Луку в щеку и косясь на рыжую, сообщила Муня. – Ему уже гораздо лучше, опасность миновала. Как только переведут в обычную палату, мы сможем к нему подняться.
– Так быстро опасность миновала? – удивилась Лука.
– Так у Сани оба предка – целители, – улыбнулся Димыч, – два целителя, да еще для родной крови – сила!
– Что ж… Подождем! – вздохнула Муня и села на банкетку.
– Я все-таки пойду, переставлю машину, – сказал Вит, – вон и место освободилось.
Муня рассеянно махнула ему рукой – смотрела в телефон, который только что звякнул. Смотрела и улыбалась.
Луке не стоило никаких усилий вызвать картинку с экрана в собственном сознании: «Доброе утро, Мунечка!»
Доброе утро, вот, значит, как? Судя по выражению лица той, которой было адресовано сообщение, Виталию Алейнику грозило скорое одиночество.
В вестибюле ребята прождали около часа. В основном молчали, иногда лениво переговаривались. Лука привалилась спиной к груди Яра и дремала: ночью поспать толком не удалось.
Маргарита в разговорах участия не принимала, но терпеливо ждала, не уходила. Встрепенулась, когда из коридора, где были расположены лифты, вышли мужчина и женщина и направились к ним.
– Ну как он, Виолетта Сергеевна? – взволнованно спросила Муня. – Можно к нему?
– Идите, пока не уснул, мы с лечащим врачом договорились, – улыбнулась та. – Мы сделали что смогли, теперь ему восстанавливаться надо, а это только сон, сама знаешь.
– Нам халаты! – радостно сообщил Димыч старушке, сидящей на месте давешнего сурового Степаныча. – И бахилы! Всем!
– Оглашенные… – ворчала та, выдавая спецодежду.
Лука, волнуясь, поглядывала на Гаранина – помнит ли Саня ее поцелуй? И если помнит, не выкинет ли какой-нибудь фортель?
Логинов, лежащий в одиночной палате, был бледен, однако не так страшно, как ночью. К вене на его запястье тянулась капельница, кардиомонитор в изголовье кровати по-прежнему пиликал, но гораздо более бодро.
– Ребята, как хорошо жить! – воскликнул Саня, встречая друзей улыбкой. – Вы не представляете!
– И слава богу… – пробурчал Алейник.
Муня опасливо осмотрела плотно забинтованную грудь Логинова, коснулась бинтов пальцем:
– Сань, очень больно?
– Ерунда! – отмахнулся тот и вдруг увидел замершую в дверях палаты Маргариту.
– Рита? – удивился он. – Ты зачем здесь?
Рыжая прошла вперед, наклонилась и подарила ему поцелуй. Шикарный поцелуй, с учетом состояния больного. Куда Луке было до нее! Понимая, что вот она-то точно тут лишняя, тихонько отступила в коридор. Гаранин чуть повернул голову – маневр заметил, но в палате задержался.
А Лука едва не налетела на… Костю Медведева!
Узнала его не сразу в махровом халате, спортивках и пластиковых тапках на босу ногу.
– Костя? – удивилась она. – А вы что здесь делаете?
– Да вот, – усмехнулся тот, прижимая ладонь к правому боку, – бандитская пуля настигла!
– Какой ужас! – испугалась Лука.
Медведев неожиданно захохотал.
– Шуткую я, девушка! Меня ночью привезли с приступом аппендицита. Вырезали вот…
– После операции лежать надо, а не ходить, – раздался недружелюбный голос.
Гаранин встал рядом с Лукой. Ведьмаки смерили друг друга оценивающими взглядами. Костя явно был в более тяжелом весе.
– Да ладно тебе, коллега, я витамины пью! – ответил тот, на миг вытаскивая из кармана флакон темного стекла. – Кому охота в больнице валяться? Скучно тут, в мужском отделении…
– А ты девушек любишь? – поинтересовался Яр.
– Люблю! – охотно кивнул Медведев. – Черных, белых, красных, разных и разнообразных…
– Ну люби, – непонятным тоном ответил Гаранин, беря Луку за руку и утягивая в сторону выхода из отделения, – бывай!
– Бывай! – улыбнулся тот.
У дверей Лука оглянулась. Костя пристально смотрел им вслед, на его грубо вылепленном лице улыбки как не бывало.
– А с Саней попрощаться? – опомнилась Лука, когда они с Яром оказались на улице.
– С ним там есть кому, – пожал плечами Гаранин. – Я тебя сейчас домой отвезу – мне по делам надо уехать. А вечером встречу, хорошо?
Лука кивнула. Анфиса Павловна, скорее всего, прочитает ей нотацию за то, что пропустила пару занятий. Ну ладно! Заслужила. А коту она купит вкусняшек. Вот прямо сейчас около дома и купит!

* * *

Стемнело. Скоро на работу, но пока время позволяло выпить кофе и приласкать заскучавшего кота. Лука стояла у окна, держа Вольдемара на руках, смотрела на улицу и иногда делала глоток из чашки. Кот обнимал ее лапами за шею и громко мурчал в ухо, так громко, что она периодически пыталась отодрать его от себя и спустить на пол. Впрочем, безрезультатно. У сиамской твари явно был свой взгляд на жизнь и умение отстаивать свою позицию.
Глядя на отсветы автомобильных фар на стенах домов, Лука думала об Эмме Висенте. До сего момента не позволяла себе анализировать увиденное в памяти водителя «Скорой» – и страшно было, и слишком много стремительно происходящих событий. А сейчас вот решилась.
Вызвала видение двух кульков, лежащих на пеленальном столике, серых папок, упавших на пол…
Увиденное означало, что тайна происхождения Луки так и не будет раскрыта, ведь водитель не помнил, в каком порядке положил документы обратно. Занятый своими мыслями, он даже не обратил внимания на то, что мог их перепутать. Этот момент просто не остался в памяти – так машинально закрываешь дверь в квартиру, а потом не помнишь – на ключ закрыл или просто захлопнул?
Тихонько выругавшись, Лука попыталась в очередной раз отцепить кота. Тот держался намертво, терся об ее подбородок ушами, совал нос в ухо и мурчал, мурчал, мурчал… Сдавшись, она перехватила его поудобнее и поцеловала в теплый лоб. Тоже сиротинушка. Ведь у него никого, кроме нее, нет. Интересно, как Яр относится к котам? Когда ведьмак бывал у нее в гостях, Вольдемар нарочно лез к нему то на колени, то на плечи, ходил вокруг, мешал зашнуровывать берцы. При этом он не выпрашивал ласки или внимания, а словно испытывал выдержку и терпение Гаранина.
– Мне на работу пора, – пожаловалась Лука, снова пытаясь отцепить кота. – Слышишь, ушастый гад? На ра-бо-ту!
«Гад» упорствовал. Лука, вздохнув, вышла на кухню, где Анфиса Павловна, сияя свежим маникюром, кушала кофей.
– Ты не опоздаешь, иллюминация? – спросила она, взглянув на часы.
– Не отпускает, – пожала плечами та, – соскучился сильно.
– Соскучишься тут, – хмыкнула домохозяйка, – когда владелица то там, то тут проживать изволит. Съехать не надумала еще?
– Куда? – удивилась Лука.
Анфиса Павловна лукаво улыбнулась. На ее щеках появились трогательные ямочки.
– Известно куда. К милому своему. У него же вроде есть где жить?
– Да мы как-то… – совсем растерялась Лука.
Ей даже и в голову такое не приходило! Жила сегодняшним днем, наслаждалась тем, что есть, каждодневными встречами, теплом прижавшихся друг к другу тел, даже расставаниями, после которых обязательно следовала новая встреча. Все, кажущееся незыблемым и постоянным, рухнуло в тот миг, когда она услышала о том, что неродная дочь, и с тех пор Лука в это, незыблемое и постоянное, не верила. Наверное, повзрослела…
– Иди-ка сюда, мой хороший! – все еще улыбаясь, Анфиса Павловна отодрала Вольдемара от Луки и, переложив себе на колени, серебряной ложечкой зачерпнула масло из масленки. – Иди, собирайся! А я его подкупать буду!
На пороге Лука оглянулась. Кот вылизывал ложку, но ухо держал повернутым в сторону хозяйки. Длинный черный хвост раздраженно бил старушку по коленке, несмотря на то что она старательно гладила кошачью спину.
– Иди-иди, – замахала рукой Анфиса Павловна, – справлюсь я с твоим пиратом. Сейчас вот минтая нажарю…
Блеклые голубые глаза, лучащиеся добром, аккуратный подбородок, седые волосы на пробор, прихваченные черепаховой гребенкой… И когда эта маленькая пожилая дама успела стать такой родной?
Сглотнув ком в горле, Лука вышла в коридор. Жизненные истины оказались сродни кошкам – гуляли сами по себе, захаживая в гости лишь по собственному желанию!

* * *

Поздно вечером пошел снег. Да такой, что забелил все вокруг, будто простыни развесил вдоль улиц и между зданиями. Посетители «Черной кошки» поспешили разойтись, пока до дома еще можно было добраться. Лука проглядывала чеки за день и искоса посматривала на дверь – должен был приехать Яр. И действительно, скоро увидела его входящим, правда, не одного, а с Димой Хотьковым. Оба смеялись, стряхивая снег с капюшонов курток и плеч. Она поспешила им навстречу.
– Ну и погодка! – чмокнув ее в щеку, сообщил Димыч. – Сейчас бы гулять и гулять в этом снежном царстве. Жаль, что завтра на работу.
– Жаль, что другое… – коротко сказал Гаранин, без стеснения привлекая и целуя Луку.
Хотьков мгновенно помрачнел.
Лука поняла, что имел в виду Яр – неуловимого убийцу, который мог поджидать за каждым углом.
– Закончила? – уточнил Гаранин.
– Закончила, закончила, – улыбаясь, закричал Макс из-за стойки бара, – пущай идет на все четыре стороны!
– Блин, в одну бы правильно дойти! – глядя в окно, пробормотал Хотьков.
За окном было белым-бело.
– Мы тебя до машины проводим, – сказал ему Яр, – а потом к своей вернемся.
Димыч кивнул с благодарностью.
Лука сбегала в подсобку, стянула фартук, скинула мягкие туфли, залезла в сапоги и куртку, укуталась шарфом. Наступало самое чудесное время суток – время рядом с Гараниным. Она никогда не загадывала – отвезет он ее к себе или домой – и уедет. И разочарований по этому поводу не испытывала.
Они вышли на улицу. Ветер бесновался выше, трепал им же самим сотканные снежные полотнища, придавая ночному пейзажу совершенно нереальный вид. У земли было относительно тихо, однако густой снегопад перекрывал видимость.
Перейдя дорогу, направились в ту сторону, где Хотьков оставил машину. Вокруг царили пустота и тишина, лишь снежные крупинки шуршали, царапая куртки. Гаранин вдруг остановился… Как-то задумчиво натянул на плечо вторую лямку рюкзака – до этого нес на одном плече, – и вдруг… сделав Димычу подсечку, швырнул его на землю.

* * *

Все произошло за долю секунды…
Лука изумленно смотрела, как Яр, будто в замедленной съемке, идет к ней – вкрадчивый, чужой и смертельно опасный, как крутит в пальцах непонятно откуда взявшийся нож. Гаранин, оказавшись рядом, взглянул на девушку страшными суженными зрачками на нечеловечески бледном лице и хрипло произнес:
– Беги…
Она попятилась. Он сунул ей что-то в руку, развернул, толкнул от себя и рявкнул:
– Беги к нашей машине!
И только тут Лука заметила белые фонтанчики, то тут, то там вспарывающие сугробы. Звуков выстрелов, как и в случае с Юлей Всеславской, слышно не было.
От толчка Яра девушка чуть не упала на капот близстоящего авто, но – вовремя сообразила! – подогнула колени, рухнув в снег за машину. Спустя мгновение к ней подполз Димыч. Лицо у него было не столько испуганное, сколько ошарашенное.
– Что происходит? – шепотом спросил он.
Лука высунулась из-за капота, желая посмотреть, где Гаранин, однако того поблизости уже не было. Перспективу старательно занавешивал снегопад.
Свистнул воздух, посыпалось разбитое стекло. Разбуженное авто заголосило, мерцая огнями.
Лука посмотрела на Хотькова огромными глазами.
– Димыч, нас пытаются убить…
Перевела взгляд на ключи, лежащие в ладони…
Новый выстрел раздробил фару. Острый осколок пластика рассек Хотькову щеку. Тот выругался. Схватился одной рукой за щеку, другой за Луку:
– Яр сказал к его машине бежать… Надо бежать! Давай… На счет три! Раз, два, три!
И они побежали. Лука в жизни так не бегала – почти ничего не видя от ужаса. Смерть едва не касалась плеча стальным крылом, и где-то в снежной мути остался Гаранин, только что спасший жизнь Димычу… Несмотря на то что глаза отказывались видеть, она, не осознавая, в полной мере пользовалась способностями Видящей и поэтому успевала не только отклоняться с траектории пуль, но и утягивать с них Хотькова. Спустя мгновения бешеного бега оба, задыхаясь, нырнули в черный BMW и заперли за собой двери.
Глухой стук, будто шмель ударился о стекло…
Еще один.
Смерть здесь!
Близко…
Это ее посланцы, и она все ближе с каждым выстрелом. Но на стекле ни трещинки!
– Да это броневик! – восхитился Димыч, с силой прижимая ладонь к кровящей щеке. – А я все удивлялся, зачем бумеру усиленная рама и такие колеса!
А затем стук прекратился. Спустя паузу мучительной тишины снежная вакханалия расцветилась фиолетовым и желтым, и музыкой зазвучала милицейская сирена, гармонично добавившаяся к какофонии голосящих изувеченных выстрелами машин с выбитыми стеклами и разбитыми фарами.
Стук в окно заставил обоих пассажиров подскочить. В салон пытался заглянуть полицейский с погонами лейтенанта.
– Откройте машину и выходите! – его почти не было слышно.
Лука нажала на кнопку брелока и отворила дверь.
– Что здесь происходит? – спросил лейтенант. – Кто стрелял?
– Мы не знаем! – дружно ответили и Лука, и Димыч.
– Что со щекой?
Хотьков на мгновение убрал ладонь.
– Осколок от фары… Там, метрах в тридцати, по машине стреляли. Мы рядом оказались.
– Документы предъявите!
Димыч полез во внутренний карман куртки, а Лука растерялась, поскольку паспорта с собой никогда не носила.
– У меня нет…
Неожиданно двое полицейских со всего размаха обрушили на капот машины… Ярослава Гаранина.
– У него холодное оружие, товарищ лейтенант, и возвращался с той стороны, откуда стреляли!
– Где Петров и Громов?
– Осматривают место происшествия. Стреляли из дальнобойника, но с глушителем. Скорее всего, с подвесной лестницы к шестому дому…
Лейтенант внимательно осмотрел гаранинский нож, взвесил в ладони.
– Для каких целей носите с собой клинок? – поинтересовался он у Яра.
Тот так и лежал на капоте, с завернутыми за спину руками.
– Коллекционирую, – хрипло отозвался тот. – Разрешение имеется, только оно дома.
– Проверим! – покивал лейтенант. – Василий, парня и девулю в отделение – оба без документов. А ты, Рыжиков, этого отвези в ближайший травмпункт, пусть зашьют.
– За что вы нас арестовываете? – возмутилась Лука.
Страх отпустил, и кровь от избытка адреналина бурлила в венах, заставляя ее чуть ли не ядом плеваться.
– Не арестовываем, гражданочка, а задерживаем для установления личности! – усмехнулся лейтенант и кивнул своим товарищам: – В машину их…
В отделение ехали на полицейском «козле», сидя друг против друга на скамейках в кузове. Рядом развалились патрульные, для наглядности положив ладони на приклады автоматов. Лука разглядывала их и ощущала себя героиней дешевого криминального сериала. Перевела взгляд на Гаранина.
– Все будет хорошо, – улыбнулся он, – вот увидишь.
Столько вопросов надо было ему задать, но не спрашивать же в присутствии конвоя, удалось ли ему догнать стрелявшего?
– В обезьянник, – коротко приказал лейтенант, когда они приехали в отделение. – До выяснения обстоятельств.
Обезьянник выглядел вполне себе по-киношному. Бетонные стены, две узкие железные банкетки вдоль них, прикрученные к полу, толстая решетка. В камере уже сидели какой-то мутного вида мужик и явный бомж, источающий ароматы. Несмотря на затрапезный вид, оба окинули вошедших вполне трезвыми взглядами.
– Сигаретки не найдется? – хрипло поинтересовался бомж.
Голос его напоминал карканье вороны.
– Не курю, – качнул головой Яр, а Лука полезла в карман куртки и достала едва початую пачку.
Надо же, за всеми этими событиями о сигаретах как-то и забылось.
– Девушка, а можно и мне? – оживился сосед бомжа.
– А можно две? – поддакнул бомж, протягивая руку.
– Берите все! – решительно сказала Лука. – Я бросаю!
– Ух ты, какая! – восхитился бомж. – Решительная!
Она села на другую банкетку рядом с Яром.
Задержанные не просидели и пятнадцати минут, как дверь открылась, и в камеру вошел… капитан Арефьев. Лука изумленно воззрилась на него – а он-то что тут делает?
Мефодий посмотрел хмуро, кивнул:
– Вы, двое, идите за мной.
– А мы? – в спину ему обиделся бомж.
Капитан привел их в пустой кабинет, с размаху плюхнулся на стул – как человек, которого ноги не держат от усталости. Лука разглядывала его во все глаза, похоже, он продолжал ночами не спать.
– Так и не хотите сказать мне, почему некто охотится за теми, кто посещал закрытый прием в «Черной кошке»? – устало потерев веки, спросил он. Подумав, уточнил: – Охотится за вами…
Яр и Лука молчали.
Порывшись в кармане, капитал достал сложенный вчетверо листок бумаги.
– Вот список погибших, изучите. Последние двое убиты вчера. Один задушен, другой – сброшен с моста под поезд.
Лука взяла листок, развернула. Перед глазами возникли фамилии в заметках – в телефоне Вита Алейника: список тех, кто находился рядом с гробом во время похищения броши-стрекозы Эммы Висенте. Он дублировал список Арефьева, только в нем не хватало… Муни, Вита, Димыча, Юли, Сани и… Яра.
Девушка очень осторожно положила листок на стол и посмотрела в окно. Ее в списке не было, но как она сможет жить, если погибнет еще кто-то из друзей, как погибла Оля Всеславская и чуть было не погиб Саня Логинов?
– Я не понимаю, при чем тут мы? – спокойно сказал Гаранин, взяв список, пробежав его глазами и возвращая капитану. – Да, мы были в тот день в клубе, и с некоторыми из этих людей я знаком. Но это всего лишь совпадение.
– Час назад вас пытались убить – расстрелять на улице, как бродячих собак! – язвительно заметил капитан. – Это тоже совпадение?
Яр пожал плечами.
Арефьев поднялся.
– Я забираю вас к себе в Управление. Посидите, отдохнете, подумаете… Главное, побудете под наблюдением. А то выпустишь вас, а через пару часов придется опознавать.
– Телефон верните, – встрепенулся Яр. – Право на звонок у меня есть!
Капитан, хмыкнув, достал из кармана свой телефон и положил перед ним. Судя по блеску его глаз, похожему на мерцание глаз кота в засаде, разговор будет отслежен.
– Димыч? – сказал Яр, и Лука внимательно на него посмотрела. – Димыч, нас забирают в Управление. Капитан Арефьев. Ты там как? Зашили? Рану обработали? Ты навести нас… Лука беспокоится. И будь осторожен! Пока…
– Все? – Арефьев пристально посмотрел на Гаранина. – Поговорили, можем ехать?
– Поговорили, можем ехать, – согласился тот и взял Луку за руку.

* * *

Капитан привел их в разделенное на зарешеченные камеры пустующее помещение в подвале Управления. И, любезно улыбаясь, пояснил:
– Я вас разлучу, для вашей же безопасности!
Лука не успела опомниться, как дюжие конвоиры втолкнули ее в одну камеру, а Яра – в соседнюю. Теперь она его не видела, поскольку камеры разделяла бетонная стена.
– Нас с тобой он тоже подозревает, – раздался голос Гаранина, когда и капитан, и конвоиры ушли.
Лука ощутила, что еще немного – и ее накроет паника.
– Ты думаешь?
– Он подозревает любого из оставшихся в живых из списка, но он ошибается.
– Откуда ты знаешь?
– Среди указанных там нет ведьмаков, кроме меня, – помолчав, ответил Яр. – А тот, за кем я погнался сегодня, – ведьмак!
– Ты его видел?
– Он был под действием зелий… Слишком быстро двигался. Но здоровый, гад! Тяжеловес… Как мой отец или Макс… был.
Наступившая тишина подавляла. Пугала до дрожи в коленях. Казалось, Гаранин сгинул в этой тишине, шагнул куда-то – и пропал.
– Они дружили, Макс и твой отец? – торопливо спросила Лука, не желая доверять тишине.
– Они были напарниками. – Слышно было, что Яр подавил вздох. – Кроме того, Макс был свидетелем на свадьбе у родителей.
– А… Как же так получилось? – искренне удивилась девушка.
– Макс однажды сказал, что ждал ее всю жизнь и дождался, – ответил Гаранин, и в его голосе Луке почудилась грустная улыбка. – Мама с ним снова начала смеяться… Давай не будем об этом?
– Давай… – покорно согласилась девушка и отошла от решетки.
Села на койку, накрытую матрасом и тонким одеялом. Семья – это мир. И когда он погибает – больно всем, кто в нем обитал. Раньше, когда у нее была семья, она этого не понимала. Разве ценишь то, что имеешь? Разве бережешь краюху, когда хлеба много?
Тишина по-прежнему давила. Горожанке, привычной к постоянному «белому шуму» окружающего мира, она казалась враждебной, затаившейся, замышляющей зло.
– Яр… – жалобно позвала она. – Ты здесь?
– Здесь, – тут же откликнулся он, – не бойся, я рядом.
– Когда ты рядом, я ничего не боюсь, – сказала Лука, стараясь не заплакать, – а сейчас ты там, за стеной! И здесь больше никого нет…
Сказала – и замолчала испуганно. В отсеке кто-то был: невидимый, смертоносный, находящийся в поиске.
– Лука… – голос Гаранина звучал излишне спокойно. – Здесь нежить, я чувствую…
– Мне страшно…
– Не бойся. Подумай, что тебя может защитить?
– Но…
– Думай!
Яр понизил голос и умудрился рявкнуть шепотом. А Лука, метнувшись к решетке, ощутила, как по вискам заструился холодный пот.
Да, она была здесь – тень, похожая на осколок тьмы. Медленно плыла вдоль коридора, кутаясь в лохмотья и посверкивая из их глубины красными злыми огнями. Призрачное одеяние вихрилось, словно черный снег, и Луке сразу стало понятно, как будто она давно это знала, – стоит одному из этих лохмотьев-щупальцев коснуться ее, и в эпикризе о гражданке Лукерье Павловне Должиковой запишут либо инфаркт, либо инсульт… Как у Эммы Висенте!
Девушка растерянно оглянулась. Чем защититься от того, что по логике вещей может проходить сквозь стены, просачиваться в любую щель?
И в этот момент раздался щелчок электронного замка коридорной двери.
Нежить метнулась куда-то вбок, мелькнула на краю сознания такой знакомой тенью!
– Яр… – дрожащим голосом позвала Лука.
– Тихо, все потом! – мгновенно ответил тот.
В помещение заглянул капитан Арефьев, подозрительно поводил носом, еще более подозрительно посмотрел на заключенных.
– К вам посетитель. Пять минут!
И уселся на стульчик у стены.
– Ну как вы тут? – Димыч зашел, преувеличенно бодро улыбаясь. – Лука, что с тобой? Бледная, как смерть…
Он посмотрел на нее, на подошедшего к решетке Гаранина и судорожно сглотнул, явно все поняв.
– Клаустрофобия, – пояснил ведьмак, – нам обоим плохо в замкнутом пространстве.
Лука, так и не перешедшая на обычное зрение, углядела молниеносный бросок его руки из-за решетки. Флакончик темного стекла с ладони Хотькова исчез в кармане куртки Яра…
– Ну… – Димыч нерешительно оглянулся на Арефьева. – Может, капитан и прав. Здесь вы в безопасности!
– А ты? – уточнил Гаранин.
– А я машину прямо за углом оставил, у помойки, – зачем-то уточнил Димыч. – Сейчас поеду домой и буду там сидеть, не высовывая носа!
– И это правильно! – негромко заметил Мефодий.
– Я нашим скажу, чтобы не волновались, – продолжил Хотьков, – и Анфисе Павловне позвоню.
– Только ей не говори, что я в тюряге! – испугалась Лука.
– Не скажу, – улыбнулся Димыч, – скажу, что ты с Яром.
– Время, – сообщил Арефьев. – По-хорошему, гражданин Хотьков, надо бы и вас того… в камеру! Для безопасности!
– Ну если надо – сажайте! – обреченно вздохнул Димыч. – Но я обещаю, что из дома носа не высуну, пока все не разрешится, и буду держать вас в курсе, если что.
Мефодий пожал плечами. Кажется, он бесконечно устал от всего происходящего, и ему стало уже все равно.
– Как знаете. Пройдемте.
Димыч вышел, кинув напоследок взгляд через плечо на Гаранина.
Едва за ними закрылась дверь, как Лука услышала странный скрежет. Негромкий, неприятный. Спустя мгновение дверь ее камеры распахнулась. На пороге стоял Яр… и не Яр. То существо, что она видела в ночь, когда они с Димычем приехали в дом на болотах. Существо с бледной кожей, суженными зрачками и мышцами, бугрящимися чудовищной силой. Ведьмак.
– Нам нужно уходить, он возвращается! – сказал Яр. – Капитан был бы прав, если бы убийца был человеком. Но он не человек!
– А кто он? – удивилась Лука. – Ведьмак?
– Нет. Злой дух… Лич.
– В нас стрелял дух? – еще больше изумилась она. – Как это возможно?
Гаранин поморщился и, схватив ее за руку, закинул себе на закорки.
– Их двое, человек и нелюдь… Держись крепче.
Дальнейшее Лука помнила плохо. Вроде бы Гаранин выдавил замок двери подвала, вихрем пронесся по коридору, миновал пост охраны у входа – причем никто не понял, что произошло – лишь заорал металлоискатель и взметнулись журналы на столе у дежурного, – и, очутившись на улице, свернул направо. К помойке.
Димыч ждал в машине. Резко обернулся, когда открылась дверь, вздохнул с облегчением, увидев Гаранина, заталкивающего Луку в машину.
– Слава богу!
– Подожди, мне нужно вернуться… Там мои вещи.
– Сматываться надо! Сейчас они обнаружат, что вы сбежали, и тут такое начнется!
– Не могу, – покачал головой Яр.
– Рюкзак! – догадалась Лука. – Там Алусин рюкзак. Яр, мы тебя подождем!
С мгновение он смотрел на нее, а потом взял маленькое лицо в ладони и поцеловал.
– Я скоро!
И исчез.
– Алуся? – подозрительно уточнил Хотьков. – Это кто?
– Его сестра. – Лука смотрела в том направлении, где скрылся Гаранин.
Ее больше волновала чернота с красными злыми огнями в глубине, вставшая на их след, чем переполох, который мог подняться в здании. Как скрыться от нее? Ведь никто не учил Луку таким вещам. Что говорила о боевой магии Анфиса Павловна? «В современных романах неучи пишут о боевой магии, каковой, по сути, не существует. Около семидесяти процентов заклинаний, призванных разрушать и уничтожать, основаны на использовании магии стихийников, остальные тридцать – извращение идеи целительства или использование призванной нежити для усилия собственных физических сил». Значит, магия стихийников вполне может сработать! Воды в ее распоряжении нет, огонь и земля привлекут внимание. Остается воздух! Воздух, управлять которым после случившегося с Темкой она боится! Вспомнилась вкрадчивость движений теневой твари… Та плыла, напоминая глубоководного хищника, который мог мгновенно сменить ленивую медлительность на стремительную смертоносность! Как ее назвал Яр – лич?
Лука закрыла глаза и представила, что воздух вокруг машины собирается в защитный купол, отражающий действительность. Теперь снаружи машину видно не было, хотя сидящие в ней видели все.
– Уф, родная, предупреждай хоть! – раздался над ухом голос Гаранина, и Лука взвизгнула от неожиданности. – Еле нашел! Отличный морок, только тебе придется его снять, когда тронемся, иначе в нас въедет первая же встречная машина. Димыч, отвези нас к моему авто, оно мне нужно, после заберешь Луку, и поедете по адресу, который я скинул тебе. Там надежные ребята, защитят, если что!
Он сел на заднее сиденье, поставил на колени рюкзачок и, обняв Луку, притянул к себе.
– Никуда я не поеду! – возмутилась та, отпихиваясь. – Димыч пускай едет!
Отпихиваться от Гаранина было то же самое, что отпихиваться от айсберга, потопившего «Титаник».
– Никуда я не поеду! – в свою очередь, возмутился Хотьков, заводя мотор. – Что бы вы без меня делали в своей камере! Меня и моих зелий?
– Сдохли бы, – честно ответил Яр, – Димыч, дела серьезные – там был лич. По наши души.
– Ли-и-ич? – протянул Хотьков, выруливая на улицу и встраиваясь в утренний поток машин. – Дела… А он-то тут при чем?
– ХЗ, – лаконично ответил ведьмак и замолчал, крепко прижимая к себе Луку и глядя на улицу.

* * *

– Мне обязательно нужно заглянуть домой! – говорила девушка, глядя на Яра. – Ну как ты не понимаешь? Она же волноваться будет!
– Она просто твоя домохозяйка! – возразил Гаранин.
«Ну так годков мне много, умом слаба стала. Люблю с людьми поболтать – в старости это уже радость, а не необходимость».
«Иди-ка выпей чаю, иллюминация. Худющая ты какая стала за эти дни! Надо тебя откармливать!»
«Но когда в моем сердце колоколом звучит вопрос: „А как ТАМ?“, я смотрю именно эти, черно-белые… Я не скорблю о том, что это было, я радуюсь… Не знаю, поймешь ли ты меня?»
– Не просто домохозяйка! – твердо сказала Лука.
– Хорошо, – сдался Яр, – только быстро. Первое, куда отправятся менты, когда обнаружат, что нас нет, – к нам домой! Вот только мою хату они не найдут – Михал Кондратьич постарается, а твою – легко!
– У меня в паспорте прописка стоит, – покачала головой Лука, – даже если по фамилии проверят, меня там нет. Пока найдут…
– Время теряем, – философски заметил молчавший до этого Хотьков с заднего сиденья BMW.
Ехать к знакомым Гаранина без друзей он отказался напрочь.
Черный автомобиль низко заворчал и тронулся с места.
– Нам бы маскировку какую на машину, – пробормотал Гаранин.
Лука остановившимся взглядом смотрела перед собой. Так вот почему она видела девушку в ботильонах садящейся в лимузин, в то время как другие утверждали, будто та уехала в бордовой девятке!
Лимузин… Не тот, в котором она ехала к Эмме Висенте, но очень похожий… Тогда, на пике Дара, она смотрела на девушку как Видящая и как Видящая знала о ее скорой смерти! Потому и машину увидела настоящую! А сейчас, едва поняла, что произошло тогда, в голове будто что-то щелкнуло.
Их обогнал красный «Альфа-Ромео». Красивая машина, мечта любой девушки! Губы Луки тронула лукавая улыбка. Почему бы не попробовать?
Спустя несколько минут Гаранин покосился в боковое зеркало, в котором отразилось ярко-красное заднее крыло его автомобиля, затем на спутницу – и захохотал.
– Что? – возмутилась Лука.
– Супермаскировка! – констатировал Яр. – Машину запомнит даже слепой! Обещай мне в следующий раз выбрать что-нибудь попроще?
– Я могу исправить, – краснея, ответила она, – я только что поняла, как это делается!
– Не надо! – запротестовал Димыч, разглядывая отражение машины в витрине магазина, мимо которого проезжали. – Во-первых, я всегда мечтал прокатиться в такой, а во-вторых, нам будет легче сбить погоню со следа – только сменить запоминающуюся машину на скромную.
Спустя некоторое время Гаранин припарковал карнавальный BMW во дворе дома Луки, повернулся к Димычу:
– Пойдем с нами. Сейчас лучше не разделяться!
– Согласен, – кивнул тот, закидывая на плечо щегольской кожаный рюкзачок, который взял из своей машины.
Они вошли в подъезд и поднялись на этаж. И тут Гаранин замер и поднял руку. А в душе Луки уже ширилось, росло предчувствие беды. Предчувствие, которое, как наводнение, снесло все защитные барьеры, тревогу, страх, все то, что предостерегает человека от ошибок. Она обогнула ведьмака и метнулась к квартире. Дверь оказалась не заперта… Коридор… Кухня… Пусто!
Анфиса Павловна лежала у окна в своей комнате, беззащитно раскинув руки. Седая голова в крови, черепаховый гребень раздавлен чьим-то неуклюжим каблуком. Все перевернуто, ее любимые кружевные накидушки порваны, ящики комода выворочены, подушки и матрас вспороты…
Лука бросилась к старушке, коснулась дрожащими пальцами кровавой раны на голове.
– Подвинься! – Димыч уже опускался на колени рядом. – Яр, дай тряпку какую-нибудь чистую…
– Полотенце подойдет? – спросил тот, появляясь из коридора: осматривал остальные помещения.
– Вполне. Давай сюда.
Хотьков достал из своего рюкзака уже знакомый Луке пластиковый бокс с зельями и шприц. Быстро набрал раствор, сделал укол. Анфиса Павловна застонала и пошевелилась.
– Лука… – позвал Гаранин.
Она не слышала, с ужасом смотрела на черные тени глазниц Беловольской, на белые губы и полотенце, медленно намокающее кровью.
– Лука! – Яр рывком поднял ее на ноги и вытащил из комнаты. – Быстро собери что нужно. Я пока вызову «Скорую».
– Но она… но ее…
– Благодаря Димычу она продержится до врачей… Давай скорее!
Лука метнулась в комнату. Здесь будто торнадо прошел, не оставив ни одной целой вещи. По сердцу резануло болью – кот, а что с котом?
– Вольдемар! – дрожащим голосом позвала Лука.
Из-под дивана раздался леденящий душу вой. Спустя мгновение кот вылез наружу – шерсть вдоль хребта вздыблена, хвост похож на елку, уши прижаты, красные глаза горят, как угли. Лука упала на колени.
– Слава богу! Иди сюда, гад ушастый! Иди ко мне!
Мявкнув, кот кинулся к ней и запрыгнул на руки.
– Димыч, – раздался в коридоре голос Гаранина, – «Скорая» едет. У нас четыре минуты!
– Остановил кровь, давление нормализовал и сердечных добавил, – отрапортовал тот, выходя. – Можем валить!
Лука металась по комнате, не выпуская кота из рук и пытаясь отыскать хоть что-нибудь неполоманное. Все разбито, разорвано – в мелкие клочки! Как будто искали что-то, а не найдя – впали в бешенство!
– Уходим! – Яр появился на пороге. – Кота оставь, а?
Вольдемар взвыл и вцепился в Луку всеми когтями. От боли ей показалось, что их у него больше ста.
– С нами поедет! – Она выскочила из комнаты, так ничего, кроме кота, и не взяв. – Будет на болотах лягушек ловить!
– Куда едем? – деловито спросил Димыч, когда все сели в машину. – И кстати, Лука, пора менять окраску нашей лошадке!
Со двора выехал новенький «Опель Астра» цвета Noblesse Bronze металлик.
– В больницу, – коротко ответил Яр.
– В больницу? – удивился Хотьков. – А?..
Лука покосилась на Яра. Тот смотрел на дорогу и казался невозмутимым, но она видела, как подергиваются крылья его носа, как напряженно прищурены глаза. Гаранин почему-то опасался за сестру, видимо, рассуждал, что если опасность угрожает ему, значит, она может угрожать и Алусе!
Яр припарковал машину не у главного входа больницы, а позади нее, в каком-то проулке. Посмотрел на Луку, держащую кота на коленях. Она погладила ведьмака по щеке:
– Думаешь, Алусе в больнице небезопасно?
Он покачал головой.
– Не хочу рисковать. Сейчас у нее есть шанс на жизнь после операции, но лич или его напарник-ведьмак могут свести его на нет.
Лука молча прижалась лбом к его плечу. Яр не знал, что у девочки нет шанса, поскольку операция спасения не принесет. Жребий судьбой был брошен и прочитан Видящей по имени Лукерья Должикова, неизвестно чьей дочерью.
– Что тебе понадобится? – деловито спросил Димыч, открывая бокс с зельями.
Судя по тому, как он поглядывал на серое здание больницы, место было ему знакомо, но он предпочитал не задавать лишних вопросов.
– Маскировка для Алуси. Меня они не успеют увидеть.
Хотьков дал ему пару флакончиков, придержал за руку.
– Постарайся раздобыть схему ее лечения и лекарства возьми – перерыва нельзя допускать!
Гаранин благодарно кивнул и вылез из машины.
– Кто такая Алуся? – спросил Димыч, когда ведьмак одним прыжком перемахнул через забор и исчез за ним.
– Его младшая сестра, – пояснила Лука, полуобернувшись.
– А целители? – удивился Хотьков. – Смотрели ее?
Девушка молча покачала головой.
– Надо же… – пробормотал алхимик. – Редкий случай, но такие бывают. К сожалению…
– К сожалению… – эхом повторила Лука.
Потянулись минуты ожидания. Вольдемар перебрался на водительское сиденье и крутил ушастой головой, пытаясь уследить за воробьями, отчаянно верещащими в кустах под забором.
– Ты знаешь, – вдруг сказал Димыч, – если мы выберемся из этой истории живыми, я познакомлюсь с какой-нибудь девушкой и женюсь на ней! И ребенка ей сделаю сразу! И любить его буду!
– А девушку? – удивилась Лука.
Хотьков замялся.
– Ну… Если она меня будет, то и я ее!
Лука тихо засмеялась и погладила его по плечу.
– Смешной ты, Хотьков!
– На себя посмотри! – пробурчал тот.
Рядом с машиной раздался такой звук, будто упало что-то крупное. Лука не успела испугаться, как Гаранин уже открывал дверь и подсаживал в машину сестру. Бледненькое лицо Алуси не выглядело взволнованным, наоборот, выражало такой неподдельный восторг, что даже растерявшийся поначалу Димыч засмеялся.
– Лука! – девочка потянула к ней руки. – И ты здесь? Здорово!
Та сжала ее худые пальцы. Еще более худые, чем при прошлой встрече. На тыльной стороне ладони Алуси был закреплен внутривенный катетер. Лука знала, что второй введен прямо в подключичную артерию.
– Вот лекарства, посмотри. – Яр бросил Хотькову на колени пакет, передал кота Луке и сел за руль. – Если что, сможешь достать еще? Назначения лечащего врача чуть позже скину тебе в телефон.
Алхимик, ворча, как разбуженный медведь, полез в пакет.
– Ну… Попробую.
Машина тронулась с места. Из проулка выехал покоцанный темно-синий «Гранд Чероки».
– Куда мы едем? – на всякий случай уточнила Лука.
– Ко мне, – Яр смотрел на дорогу, – мне нужно взять кое-что для охоты на нежить. А дальше будем действовать по ситуации.
Лука повернулась к Алусе.
– Давайте знакомиться! Это Димыч… Дмитрий. А это Вольдемар. Вольдемар – это Алуся.
Кот прянул ушами, как лошадь, а затем вдруг потянул к ней длинные лапы. Та восхищенно выдохнула:
– Можно я его подержу?
– Держи!
Лука передала бежево-черное тело. Едва оказавшись у Алуси, кот улегся к ней на колени, свернувшись уютным клубком, и замурчал так громко, что перекрыл шум двигателя. Глаза девочки горели неземным светом. Лука подумала, что даже если это ее последние небольничные воспоминания, они все равно несут радость! И тут же одернула себя: знание знанием, однако думать о таком не следует!
– Алусь, ты не пугайся – дома… пусто почти, – вдруг сказал Яр, – я все твои игрушки в пакет упаковал, чтобы не пылились, и на чердак положил. А из мебели там мало что осталось.
– Это ничего, – церемонно кивнула сестра, – это я переживу.
Она старательно чесала кота под подбородком, нежно обводила пальцем острые шелковистые уши, хвост, который он завил черной петлей и аккуратно уложил себе на бок.
– Яр, а моя сирень, та, над Бимкиной могилкой, цвела летом? – вдруг спросила она. – Я только что про нее вспомнила…
– Цвела. Белыми такими цветочками…
– Яр, а сервант, который дядя Борис для мамы сделал, остался?
Лука, подняв брови, посмотрела на Гаранина. Тот покосился на нее, пожал плечами:
– Отец любил из дерева мастерить, резьбой увлекался. Раньше. Стоит, Алусь, куда ж такой монстр денется!
Сестра хихикнула.
Уже от калитки Лука увидела сиреневое пятно, прилипшее к перилам крыльца. Как только машина въехала во двор, оно кометой заметалось туда-сюда. Алуся пискнула, подхватила кота и, выскочив из машины, припустила к дому с крейсерской скоростью. К чести Вольдемара следует заметить, что он не выпустил ни одного когтя – философски болтался у нее под мышкой, подметая хвостом заснеженную дорожку.
– По дому соскучилась? – уточнил Димыч, с удивлением глядя, как она пританцовывает на крыльце.
И тут Лука поняла, что Михал Кондратьича Бабайку алхимик не видит.
– Покажись, старый пень, – крикнул Гаранин, – не вводи почтенную публику в заблуждение! Здесь все свои.
Спустя мгновение Димыч едва не уронил свой рюкзак и пакет с Алусиными лекарствами, открыл рот и свободной рукой потер глаза.
– Яр, да ладно! Я вижу то, что вижу?
– А что ты видишь? – улыбнулась Лука.
Они уже шли к дому.
– Волосатого коротышку в сиреневом спортивном костюме, летающего вокруг девочки, – пояснил Хотьков.
Михал Кондратьич погрозил ему с крыльца.
– Сам ты коротышка, боярин! Бабайка я! Михал Кондратьич!
– Домовой! Настоящий! – восхитился алхимик, торопясь к крыльцу. – Никогда ранее не видел, хотя слышал, что в домах ведьм всякое можно встретить! Михал Кондратьич, мое почтение!
– Ну коли вы к нам с уважением, так и мы к вам! – ухмыльнулся в бороду Бабайка. – Заходите в дом, откушайте с дороги! Алуся, ну-тко выпусти зверя и быстро мыть руки!
– Но…
– Сначала руки – потом в дом! – строго оборвал домовой. – Совсем в больницах этих понятие о гигиене потеряли!
Лука заметила, как подозрительно блестят его черные глаза. Михал Кондратьич, хоть и не был Видящим, но тоже откуда-то все знал и понимал. И, судя по тому, как внимательно посмотрел на Луку, знал, что и она – знает.
Она отобрала у девочки кота – тот продолжал висеть сосиской и казался очень довольным – и следом за ними зашла в дом.
Бабайка тут же взял Алусю и Димыча в оборот: выдал тапки, потащил мыть руки и показывать комнаты. Из глубины то и дело раздавались восторженные взвизги девочки, узнающей старых знакомых – вещи и предметы интерьера.
Гаранин проводил их глазами и остался на крыльце. Лука запустила Вольдемара в дом, притворила за ним дверь и встала рядом с ведьмаком.
После вчерашнего снегопада земля прикрылась пуховым платом, а на деревьях повисли тяжелые комья. Воздух, как всегда за городом, был прозрачен и безумно вкусен. Его, холодный, свежий, хотелось не вдыхать, а кусать. Здесь царили покой и безмятежность, перелетали со старой яблони на другую синички… Но надолго ли этот покой, когда смерть по пятам идет за приехавшими сюда людьми?
– Лич нам здесь не страшен, – будто отвечая на безмолвный вопрос Луки, ответил Яр, – дом старый, место прикормленное, древнее – от духа защитит. От других не сможет…
– От других? – испугалась девушка. – От того ведьмака?
– Нежить бывает не только бестелесная, – поморщился Гаранин, но будто оборвал себя, не желая дальше рассуждать на эту тему, – пойдем в дом. Надо поесть и Алусю устроить. Там ей какие-то уколы делать.
После сытного обеда, приготовленного Михал Кондратьичем – и ведь знал, что приедут! – измученную насыщенным утром Алусю уложили спать, но перед этим Димыч сделал ей необходимые инъекции. В неярком освещении второго этажа, где для нее застелили кровать, ранее накрытую полиэтиленом, она выглядела почти здоровой, даже щеки порозовели. Лишь сильная худоба да платок-бандана на голове указывали на болезнь.
Вольдемар, успевший за время обеда не только слопать куриную грудку напополам с Алусей, но и облазить дом снизу доверху, улегся в ногах девочки, однако спать не стал. Прижмурив глаза, внимательно прислушивался к происходящему.
– Лука, – позвала Алуся, когда брат, уложив и поцеловав ее, ушел вниз, – посиди со мной, пока я не усну?
– Давай, – улыбнулась та, – заодно мне посуду не мыть!
Девочка прыснула, а потом посерьезнела.
– Все очень плохо? Яр никогда такого не делал – не крал меня из больницы! Его за это накажут?
– Все плохо, – честно призналась Лука, – но мы все с тобой, тебе не надо бояться.
– Я не боюсь, – покачала головой та, – я уже давно ничего не боюсь. Знаешь, если меня не станет, я бы хотела, чтобы это случилось здесь…
Лука сглотнула ком в горле. Смерть для тех, с кем она постоянно ходит рядом, не пугающая неизбежность – обыденность.
– Спи. – Она наклонилась, поцеловала девочку в макушку и вдруг вспомнила, как ее так же целовала мама… то есть Валентина Игоревна. – Спи и ничего не бойся! С таким братом я бы тоже ничего не боялась!
– А с таким парнем? – хитро улыбнулась Алуся.
Повернувшись на бок, прикрыла веки, легко вздохнула…
– А с парнем – тем более, – тихо сказала Лука и перевела взгляд на кота.
Вольдемар смотрел на нее, жмурясь. В мудром взгляде голубых глаз читалось однозначное одобрение.

* * *

Лука спустилась вниз. Димыч под руководством домового мыл посуду, и она невольно залюбовалась аккуратными движениями алхимика. Повезет с таким мужем девушке, что сумеет оценить его и полюбить всем сердцем!
Яр чем-то шумел в кладовке.
Только сейчас Лука осознала, как устала за прошедшую ночь. Сдержала невольный зевок, кинула взгляд на кровать Гаранина: она казалась самым желанным местом в мире.
«Прилягу на полчасика!»
Когда она проснулась, за окнами темнело. Димыч подбрасывал в печь полешки, сидя на корточках, а с крыльца доносился напряженный голос ведьмака, бросающего короткие фразы.
С сильно бьющимся сердцем Лука поспешила на улицу.
– Это не твое дело! – зло говорил Яр в новенький смартфон, купленный после той ночи, когда его старый приказал долго жить. – Не надо лезть в нашу с ней жизнь, для нее ты вообще никто! Я сказал – нет!
Он осторожно опустил телефон, словно боясь и его раскокать о перила крыльца. Мощные плечи под тканью футболки бугрились – так были напряжены.
Подойдя сзади, Лука обняла его и прижалась щекой к спине. Если бы она могла снять с него это напряжение, заставить позабыть прошлое и подарить душе мир, она бы это сделала! Вот только нельзя помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогали!
– Звонил… отец, – с трудом выговорил Гаранин, – требует вернуть Алусю в больницу…
– Он может ее забрать? – испугалась Лука.
Яр покачал головой:
– Не имеет права, однако может сообщить, где мы находимся…
– Думаешь, он сделает это?
– Не знаю. – Он за руку вытащил Луку вперед и теперь сам обнял сзади.
Приятно было стоять на морозе, спиной прижимаясь к его горячему крепкому телу.
– А он вообще знает, что происходит?
Гаранин вздохнул:
– Наверняка.
– Тогда он в курсе, в какой опасности ты находишься?
– В курсе.
– И ничего не делает?
Яр развернул ее к себе лицом.
– Я тебе отвечу один раз. И больше не надо вопросов на эту тему. Ему все равно, понимаешь? Он не человек, а кусок льда, без эмоций, без чувств. И всегда таким был! Идем в дом!
На пороге их встретил встревоженный Хотьков, вытирающий руки кухонным полотенцем.
– Что-то случилось?
– Ничего, но нам нельзя здесь оставаться!
Неожиданно Димыч улыбнулся:
– Никогда не думал, что окажусь в бегах! Жизнь казалась такой размеренной…
Где-то далеко залаяла собака. А затем лай сменился коротким воем и смолк.
Гаранин резко развернулся в ту сторону. Затем посмотрел на Луку по-звериному суженными зрачками.
– Разбуди Алусю. Димыч, ей нужно делать уколы?
– В девятнадцать ноль-ноль.
– Сделай сейчас. Кондратьич, собери нам припасов в дорогу!
Домовой появился прямо из воздуха. Глядя вдаль, схватился за обросшие кудрявой бородой щеки и покачал головой.
Из-за забора поднялся, будто всплыл с глубины, туман. Странный, седой и вязкий. Но через преграду перебраться не смел – клубился над ней, будто гневался.
– Сколько их? – спросил Гаранин домового.
Тот прищурился.
– Пятеро. Резво шагают, собаки! Видать, кто-то сильный их гонит!
Яр выругался, посмотрел на растерянного Димыча и испуганную Луку и вдруг рявкнул:
– Вы еще здесь? Быстро наверх!
Алуся отчаянно зевала и терла глаза – здешний наполненный кислородом воздух с непривычки валил с ног.
Пока Димыч вводил ей в катетер лекарства, Лука и Михал Кондратьич приготовили бутерброды, большой термос с кофе и маленький, с чаем, для девочки. Яр, появившийся из подсобки, выглядел непривычно. Одет был в черную водолазку и штаны цвета хаки со множеством карманов. На плечах крест-накрест – кожаная перевязь, на которой за спиной крепились скрещенные клинки. На ногах берцы, но не те, что носил каждый день. Другие – окованные стальными пластинами, с шипастыми голенищами. Судя по виду, весили они немало. Лука смотрела на него во все глаза и ощущала, как от страха сбивает дыхание. Потом покосилась на Алусю, ради нее взяла себя в руки, хотя девочка вела себя как ни в чем не бывало.
Гаранин спокойно, будто прогуливался, прошел к забору, не обращая внимания на туман, подогнал машину к дому. Покидал туда скарб: припасы, свой и Димычев рюкзаки, что-то объемное, завернутое в ткань. Поднялся на крыльцо. Лука, шагнув к нему, вцепилась пальцами в перевязь. Он посмотрел на нее, бережно отцепил от себя, поцеловал и толкнул к Димычу.
– Я сейчас буду занят. Если со мной что-то случится, уезжайте. Адрес у тебя есть! А теперь идите в дом и заприте дверь!
Лука рванулась к нему… Показалось, больше никогда не увидит! Но Хотьков был начеку. Держа за локти, втащил через порог, ногой захлопнул дверь. Замок повернулся сам собой. Следом за ним загрохотали засовы – это закрывались и запирались ставни.
Девушка сердито отпихнула алхимика, перевела дыхание. Господи, как страшно!
– Лука, иди сюда! Мы с Вольдемаром в мышку играем! – позвала из второй комнаты, где стояла старая кушетка, Алуся.
Лука пошла на голос. Девочка привязала к какой-то веревочке фантик от конфеты и таскала по полу. Кот припадал на передние лапы, смешно шевелил попой, бил хвостом, потом неожиданно прыгал и… заваливался на бок, скрюченными лапами прижимая «мышку» к бежевому пузу.
– Садись и не психуй! – строго сказала Алуся, похлопав ладонью по кушетке, на которой сидела. – Все будет хорошо.
– А ты… – Лука села рядом, – давно про брата знаешь?
– Всегда знала. И про маму, и про папу… Папа знаешь какой у меня был!
– Знаю, видела на фотографии, – улыбнулась Лука, и вдруг ее осенило. – Подожди, сейчас принесу!
Она сбегала наверх, достала из трюмо трельяжа всю кипу фотографий, отнесла вниз и разложила на кровати.
Довольный кот утащил фантик на кухню – про игру Алуся забыла. Прозрачные пальцы раскладывали бумажные четырехугольники, гладили лица, давно ставшие воспоминаниями.
Лука напряженно прислушивалась, но на улице царила мертвая тишина – то ли ничего еще не происходило, то ли ставни были слишком толстыми.
– А знаешь, – Алуся подняла на нее огромные глаза, прижимая к себе ту фотографию, где уходили по полю, взявшись за руки, Марина Доманина и Максим Бабошкин, – я уже умирала один раз. И даже как бы совсем умерла, но мама не разрешила.
– Что? – Лука отвлеклась от ставен.
– Мне тогда пять лет было… Я в больнице лежала, и вдруг стало так холодно. И писк какой-то, как комариный… А потом стало тепло и легко. Я глаза открыла и увидела тропинку из таких золотинок, знаешь? Волшебную! И мне так захотелось по ней пойти! Так захотелось! Вот прямо тебе не передать как! И вдруг, смотрю, мама стоит на другой стороне. И головой качает, а лицо сердитое. «Не ходи, – говорит, – рано тебе еще! Живи ради меня, ради папы, ради брата!»
Лука слушала, затаив дыхание, и сама не замечала, что пальцы до боли сжаты в кулаки, а ногти впились в ладони.
– А потом она через тропинку перелетела и обняла меня, – задумчиво продолжала Алуся, поглаживая фотографию, будто живую, – и сказала, что отдает мне все свои силы, лишь бы я жила. И что бог не допустит моей смерти! Я проснулась – мне так плохо было… А через несколько дней Яр сказал мне, что они погибли. Оба. И мама, и папа… Сразу не смог…
Лука молча обняла ее и прижала к себе. Так вот почему девочка прожила так долго, несмотря на диагноз! Она сама отдала бы ей свою жизнь, да не знала, как это сделать! Все, все бы отдала, лишь бы неземные глаза и дальше сияли, а улыбка поселилась на этих почти белых, тонких, как у брата, губах!
По крыше что-то проскрежетало. В комнату одним прыжком заскочил Вольдемар, поднял голову, прижал уши. Завыл низко, да так, что у Луки волосы зашевелились на голове.
– Вот и гости пожаловали, – ругнувшись, сообщил домовой, появляясь на кушетке.
Глухой удар, падение и перестуки… Словно по железной крыше рассыпались бусины.
– Снял! – восхитился Михал Кондратьич. – Ай, молодца!
– Что происходит? – возмутился, выглядывая из кухни, Димыч.
Бабайка невесело ухмыльнулся в бороду и ничего не ответил.
Лука встала и попыталась выглянуть в щель между ставнями, однако отшатнулась назад, увидев заглядывавшего в окно с той стороны мужчину… Очень странного мужчину с ничего не выражающим лицом, одетого в присыпанный пылью пиджак и грязную рубашку. Вместо глаз у него были помутневшие, слепые бельма. Она снова приникла к окну. Мужчина беззвучно открыл рот, его впалые щеки при этом еще более провалились, а глаза завращались в орбитах. В черном зеве шевелился… полусгнивший язык.
Вот теперь Лука заорала и отпрыгнула прочь, врезавшись в Хотькова так, что оба еле удержались на ногах.
– Ты чего вопишь? – возмутился Михал Кондратьич. – Ополоумела, девка?
– Ой, – она зажала ладонями рот, – простите… простите… Там это!
– Да что такое! – Димыч тоже подошел к окну и выглянул в щель. – Нету там никого! О! Гаранин… И с ним еще двое! Мать моя женщина! Это же…
– Нежить, она и есть нежить, – пожал плечами домовой, – чую, сейчас еще пожалуют. Надо предупредить хозяина!
Он исчез. Спустя пару минут загремели засовы, в дом шагнул Гаранин, держащий в каждой руке по клинку. Улыбнулся бросившейся к нему Луке.
– Ты как? – спросила она.
Оглядывала его, ощупывала. Помнила, чем оказался чреват яд альгуля, попавший в кровь. Нынешние «гости», слава богу, на альгулей похожи не были, но кто их, нежить, знает?
Яр повел плечами.
– Размялся слегка… Кондратьич, сколько их еще, говоришь?
– Около десяти.
– Да откуда ж он их гонит, с кладбища в Артемьевке, что ли?
– Верно, хозяин, оттуда и поднимает. И с каждым разом все больше…
Ведьмак и домовой понимающе посмотрели друг на друга.
– Уезжайте, – твердо кивнул Бабайка. – За дом не беспокойся – я пригляжу, да и они интерес к нему потеряют, едва он поймет, что вас тут нет.
– Едва поймет… – пробормотал Яр.
В дверь кто-то поскребся. Деликатно, вежливо… жутко.
– Нам нужно такое место, чтобы он не понял! – Гаранин отодвинул от себя Луку и развернулся ко входу. – Открывай на счет три, Кондратьич, выход зачищу, и тронемся! Раз…
– Назад, назад, – Лука почувствовала, как неведомая сила приподняла ее и перенесла в дальнюю комнату, – вот здесь побудьте, и чтобы носа не высовывали, пока не позову! – Домовой на миг проявился в дверях, погрозил пальцем всем, включая вздыбившего шерсть кота, и исчез.
Димыч и Лука, одинаково побелевшие от ужаса, молча сели по обе стороны от Алуси. Вольдемар прыгнул вперед, встал между ними и дверью и застыл изваянием. Глядя на кота, Лука подумала, что не поздоровится любому, кто посмеет войти, будь то человек или живой мертвец.
– Два, – донеслось из прихожей, – три…
Створка распахнулась с грохотом. Вместе с ним послышались заунывный вой, хрипы, скрипы и постукивания. А затем свистнул рассекаемый клинками воздух, снова грохнула дверь, и все стихло.

* * *

Машина с визгом затормозила на обочине. Справа, за канавой, поросшей ивняком, простиралось деревенское кладбище. Тумана над ним не было – он остался вокруг дома на болотах, сторожить, шевелиться, выбрасывать бессильные щупальца к забору.
В зимнем ночном воздухе были хорошо видны фигуры, бродившие, спотыкаясь, между могил. Разные фигуры. Хорошо сохранившиеся и… не очень.
Гаранин коротко выругался.
– Я не понял, они все, что ли, вылезли? – возмутился Хотьков в ответ, нервно поглаживая кота, удобно расположившегося на коленях у Алуси. – Скоро народ в деревне начнет просыпаться! Нельзя их так тут оставлять!
– Это все из-за нас, – прошептала Лука, – мы виноваты…
– Мы не виноваты, – резко оборвал ее Яр, – но Димыч прав, оставлять их тут нельзя!
«Упокоение, дитя…»
– Что? – встрепенулась она.
Все посмотрели на нее в изумлении. А в сознании продолжал звучать призрачный голос Альберран, от которого ныли кости: «Я помогу тебе, направлю… Мертвецы должны спать спокойно, ведь это и моя судьба!»
Лука отщелкнула замок на двери и вышла наружу. Пройдя чуть вперед, остановилась на краю канавы. Снег внизу был темный, слежавшийся.
«Какая стихия дается тебе лучше всего?»
«Огонь».
«Тогда сожги тела, чтобы не осталось следов. А после я помогу тебе упокоить их».
«Но как?»
– Лука, что происходит? – Гаранин остановился рядом. Клинки держал в одной руке – в перевязи не посидишь за рулем.
Она посмотрела на него пустыми глазами. Положила руку на грудь, оттолкнула с неожиданной силой:
– Не мешай мне сейчас!
Он взглянул с изумлением, но возражать не стал – отошел к капоту машины, привалился к нему, готовясь наблюдать.
– Что она задумала? – спросил Хотьков, открыв окно и высовывая голову.
Щегольская прическа алхимика за прошедшую ночь взлохматилась, делая его похожим на большого пса.
«Огонь…»
Лука подняла руку, вспоминая занятия у Анфисы Павловны. На ладони заплясал язычок пламени, спустя мгновение вспыхнул, превращаясь в шар размером с бильярдный, затем увеличился до футбольного. Девушка подвела под него вторую ладонь. Сила заставляла пальцы дрожать, но не изливалась из них. Сила была во всем сущем – в земле, в снеге, в воздухе, в стволах спящих деревьев… В телах, владельцы которых отправились в долгое неизведанное путешествие за горизонт. Она тлела в каждом из мертвецов, как угли, покрытые пеплом. Угли, покрытые прахом.
«Зажигай!»
Огненный шар на ладонях съежился и… исчез. А на погосте в один момент заполыхали сотни факелов. Некоторые из них падали сразу, некоторые пытались двигаться, натыкались друг на друга, на могильные камни… Ветер донес мерзкий запах горелой плоти.
Вольдемар слез с колен Алуси, перебрался под переднее сиденье.
Димыч чихнул, закрыл окно и, обняв девочку, прижал к себе со словами:
– Не смотри на эту гадость!
Спустя несколько минут на кладбище воцарилось бездвижие. Лишь поднимались дымки то тут, то там, да ветер разносил по белому снегу черный пепел.
Однако Лука продолжала видеть их – мужчин и женщин, детей: тени, едва видимые в темноте, светящиеся нежным серебристым светом.
«Позволь мне, – сказала ее призрачная учительница, – этого ты еще не умеешь!»
На мгновенье в голове Луки стало пусто. Будто вымело тем же ветром, что разносил пепел, мысли и воспоминания, само Я вымел. А затем она увидела, как один за другим развеиваются неупокоенные светлячки душ, как закрываются разверстые рты могил и земля возвращается на свое место под памятниками. Как поднимается с полей вокруг снежная дымка и ложится белым саваном на затихшее кладбище, принеся свет, печаль и покой.
«Вот так…» – прозвучал затихающий в сознании голос Альберран, и сердце, до этого будто сжатое железной дланью, отпустило. Оно тут же сорвалось в безумный галоп, опаляя тело жаром и слабостью. Лука пошатнулась, однако Яр уже стоял рядом, обнимая, поддерживая. Наклонившись к ее уху, прошептал:
– Так кто же ты?
И она едва слышно ответила:
– Я и сама не знаю…
В Артемьевке, будто по команде, загавкали местные псы, зло, срываясь на визг.
– Нас ищут. – Гаранин легко поднял Луку на руки, в два шага донес до машины, усадил в кресло. – Поспи, нам часа полтора туда ехать…
– Куда? – слабо спросила она.
Кажется, Альберран высосала все ее силы!
– Узнаешь.
Взревел мотор. Машина рванула с места. Под ровное урчание движка Лука провалилась в глубокий темный сон.

* * *

Очнулась от холода и странных звуков, будто кто-то дышал натужно. Вскинулась, открыла глаза. Машина стояла в стороне от трассы, по которой изредка чиркал свет фар проезжающих авто. Двери были распахнуты – вот откуда холод! На заднем сиденье склонившийся над сестрой Яр прижимал к ее лицу маску. На коленях у нее лежала кислородная подушка – тот самый сверток, что он положил в машину вместе с рюкзаками. Димыч, подсвечивая себе экраном телефона, рылся в сумке с лекарствами.
– Что случилось? – хрипло со сна спросила Лука. – Что с Алусей?
– Сознание потеряла, потом начала задыхаться. – Яр говорил спокойно и деловито, вот только она догадывалась, чего ему стоило это спокойствие.
Она выбралась из машины, обошла ее и тронула Гаранина за плечо.
– Иди за руль, я сяду рядом и подержу маску. Нам надо в дом, положить ее.
Яр молча уступил ей и вернулся на водительское место.
– Мы почти приехали, – сказал он, поглядывая на них в зеркало заднего вида, – сможешь сделать машину невидимой? Как машину Димыча тогда?
Лука сделала это без особого напряжения. Сон вернул силы, а кроме того, управление собственными способностями давалось ей все лучше.
BMW свернул в лес, а затем выехал на асфальтированную дорогу среди дорогих особняков, показавшихся Луке знакомыми. Вскоре она узнала поселок, тот самый, в котором стоял дом… Эммы Висенте. Вскинула изумленный взгляд на Гаранина, но тот смотрел на дорогу.
Машина съехала с улицы в проулок, попетляла по узким, полузаваленным снегом дорожкам и остановилась между двумя заборами.
– Посидите в машине, – произнес Яр, кинув на Алусю встревоженный взгляд, – я проверю обстановку.
Всю дорогу Лука не спускала с девочки глаз, а сейчас посмотрела ему вслед. Тот достал из одного из своих многочисленных карманов ключ, набрал какой-то код на панели под козырьком у замка и, открыв прежде неприметную калитку, скрылся за ней. Алуся по-прежнему дышала с натугой.
– Что, моя хорошая? – спросила Лука, увидев, как поднимаются тонкие синюшние веки.
Взгляд у девочки был мутный.
– Плохо… больно… – прошептала она.
Димыч, выругавшись, вновь полез в пакет.
– Что с ней? – спросила Лука, хотя уже знала ответ – время для Алуси Бабошкиной подходило к концу.
Алхимик пожал плечами, буркнул:
– Не знаю, не целитель!
Гаранин выскользнул из калитки, заглянул в салон.
– Выходим и идем в дом.
Лука нашарила под своим креслом Вольдемара, подтянула к себе за лапы и выбралась из машины, держа кота на руках.
– Яр, – она смотрела на ведьмака во все глаза, – я правильно понимаю, это дом Эммы?
– Что?! – воскликнул Хотьков.
Гаранин осторожно вытащил Алусю и развернулся к ней.
– Никому не придет в голову искать нас здесь. Сигнализацию я отключил.
– А охрана? Здесь же была куча охранников!
– Дом пуст. Охранять больше некого, – как-то… нехорошо усмехнулся Яр и направился к калитке.
Задняя дверь особняка была распахнута. Гаранин вошел в дом и сразу направился в уже знакомую Луке комнату – спальню Висенте, где аккуратно положил Алусю на кровать. Наблюдая за его уверенными движениями, Лука почувствовала, как тревожно сжалось сердце – откуда у него ключи, которыми он открыл калитку?
– Заберу вещи из машины и вернусь, – сообщил он, поворачиваясь к ней, и вдруг напрягся.
Похолодев, Лука обернулась.
На пороге комнаты, вздыбив шерсть и сгорбив спину, стоял кот Морок.
Кот Вольдемар, всеми лапами оттолкнувшись от хозяйки, спрыгнул и повторил его позу.
– Кажется, мне сейчас выцарапают глаза! – излишне спокойно сообщил из коридора Хотьков. – Здесь две бешеные кошки!
Лука шагнула вперед. Медленно опустившись на колени рядом с Вольдемаром, протянула Мороку руку и перешла на периферическое зрение.
Странное существо постоянно двигалось, будто огромная капля ртути, меняло форму. Лишь маленькие «металлические» крылья оставались неизменными. Глядя в загадочные глаза Стража, девушка безмолвно просила о помощи, показывая тому картины из собственной памяти: подвал Управления, по которому с вкрадчивостью глубоководного хищника плыла пугающая тень, заглядывающего в окно старого дома покойника, факелы на погосте и далекий лай собак, смертельную бледность покрытого испариной лица Алуси…
Морок переступил с лапы на лапу. Прошел мимо Луки и повернувшегося в его сторону Вольдемара, вспрыгнул на кровать, обнюхал лежащую девочку. А затем поставил на ее грудь передние лапы и принялся мять, громко мурча.
– Не прогоняй его, – предупредила Лука, видя, как Гаранин потянул к нему руку – оттолкнуть. – Он помогает.
Там, в реальности, где люди казались котам мороками, а сами коты походили на пришельцев из космоса, тонкие светящиеся лапы расцепляли запутавшиеся в теле Алуси энергетические потоки, даря ей еще немного времени и дыхание, свободное от удушья. Спустя несколько минут целительного «массажа» девочка порозовела, задышала ровно. Заснула.
На пороге появился Димыч, с двух сторон от которого с важно задранными вверх хвостами шествовали кошки Эммы – трехцветка и черная. Увидев Вольдемара, они позабыли об «арестованном» и подошли к коту. Благосклонно потерлись об Луку, будто узнали, и принялись обнюхивать бежево-черного незнакомца. Тот прял ушами, как нервная лошадь, но не шипел и не плевался.
– Они тебя знают? – удивился Димыч.
Лука пожала плечами. Вот уж совсем не хотелось сейчас, в этом доме, вспоминать те события!
– Надо поесть, – сказала она, – там, в конце коридора, кухня. Димыч, поставь чайник.
– А они так и будут меня конвоировать? – возмутился тот, когда одна из кошек, черная, задрав хвост, пошла из комнаты, оглядываясь на него.
Лука улыбнулась.
– Сейчас она тебе покажет, где вкусняшки лежат.
Вторая кошка, потеряв интерес к Вольдемару, вспрыгнула на подоконник и просочилась в узкую щель приоткрытой форточки. Яр, прищурившись, следил за ней, потом хмыкнул:
– Кошка – это вещество, которое может быть в твердом, жидком и газообразном состоянии…
Лука подошла к нему.
– Яр, что такое вытьянка?
Вольдемар прыгнул на кровать к Алусе и улегся у нее в ногах, не обращая внимания на Морока. Серый котище мять девочку лапами перестал, но продолжал громко петь, уютно устроившись между ее плечом и головой.
– Вытьянка? – удивился Гаранин. – Неупокоенная душа, которая держится рядом со своим прахом и периодически принимается его оплакивать в диапазоне, недоступном для человеческого уха. А вот животные этот плач слышат… Постой… Ты говорила, что Стражей Эммы отвлекли, так вот как это произошло?
Лука кивнула. И не хотела спрашивать, но вопрос слетел с губ сам собой:
– А ты здесь уже бывал?
Гаранин внимательно посмотрел на нее.
– Случалось. Пойдем к Димычу, поможем?
– Я с Алусей побуду, – Лука села на кровать, – на всякий случай.
Яр вышел. Девушка вслед ему не смотрела, задумчиво гладила Морока по лобастой голове, безмолвно благодаря. Гаранин что-то скрывал от нее – ей это было совершенно ясно. Как-то раньше не вставало между ними вопросов доверия-недоверия. Наоборот, тогда, в кафе, когда Лука рассказывала ему все о себе и событиях последних дней, она впервые открыла душу чужому человеку и не пожалела об этом. А сейчас происходит что-то ей непонятное. И неприятное.
Лука кинула взгляд на Алусю – та спокойно спала – и нервно встала, закружила по комнате, пытаясь отвлечься на разглядывание обстановки. В прошлый раз не замечала деталей, только общий фон, так была подавлена случившимся с Эммой, да и боялась откровенно Бориса Гаранина…
Взгляд невольно зацепился за картину на стене. Ее Лука запомнила с первого раза – молящаяся девушка, стоящая на коленях перед одиноко горящей свечой. Прозрачная дымка одеяния, больше похожего на тени, укутавшие гибкое тело, яркое пятно лица – юного, с огромными темными глазами, полными… Чего? Отчаяния? Надежды? Ожидания? Она впервые видела портрет, по которому невозможно было бы установить настроение. Тени сгущались вокруг нарисованной, и только свет свечи удерживал их… На черноте правого нижнего угла портрета что-то нацарапано… Нет, не нацарапано, написано краской на несколько тонов светлее. Лука наклонилась и прочитала имя художника: «Виктор Литвин».
Виктор Литвин! Тот самый, что погиб при пожаре дома в колхозе «Красная Явь»!
Она отступила назад, чтобы еще раз взглянуть на картину, и чуть было не споткнулась о… Вольдемара. Кот стоял, вздыбив спину, хлеща себя хвостом по бокам, и смотрел на картину.
– Ты что? – удивилась Лука. – Что случилось?
Попыталась взять его на руки, но он, коротко мявкнув, отскочил. Внимательно наблюдающий за ним Морок вдруг спрыгнул с кровати и погнался за чужаком. Тот одним прыжком взлетел на открытую книжную полку над комодом, пронесся по ней, сбив на пол черную пластиковую папку, лежащую поверх книг. Топоток кошачьих лап стих в коридоре.
Лука смотрела, как, словно черная птица, распластавшая крылья, падает перед ней папка, открывая на развороте два бежевых гербовых бланка. Два свидетельства о смерти. Эммы Висенте и… Виктора Литвина.
Алуся пошевелилась и тихонько застонала. Лука вскинула голову, но девочка лишь перевернулась на бок.
Гербовые вестники чужого горя смотрели с пола, как широко раскрытые глаза. Лука медленно опустилась на колени, не в силах противиться «взгляду». Пальцы сами собой принялись ворошить страницы, вытаскивать всунутые в файлы документы, справки, квитанции, заключения. Вот опять гербовый бланк…
Позади раздался леденящий душу вопль. Лука от испуга схватилась за сердце и обернулась. Вольдемар смотрел на нее, низко склонив голову. Глаза его полыхали красным.
– Господи, что с тобой? – спросила она. – Гад ушастый, иди сюда! Ну что случилось?
Вместо этого кот залез под кровать и принялся оттуда пожирать ее взглядом.
Вернулся Морок, сел рядом с Лукой, потрогал лапой какую-то бумагу, выпустил когти, потянул к себе.
– Отдай! – возмутилась Лука, выхватывая из-под мохнатой лапы… свидетельство о браке.
Перед глазами у нее на мгновение потемнело. Так бывает, когда реальность смещается не на самом деле, а в твоем сознании или ты осознаешь нечто, навсегда изменяющее твою жизнь. Знание, с которым ты никогда уже не будешь прежней…
Эмма Висенте…
Виктор Литвин…
Присвоены фамилии после заключения брака: Висенте, Литвин.
В памяти огненным калейдоскопом закружились слова, произнесенные разными людьми в разное время.
«Поторопись, сейчас менты приедут – сигнализация сработала, нам пришлось официально их вызвать. К сожалению, в этот раз замять инцидент не удастся!»
«То дело о покушении на мадам Висенте до сих пор не раскрыто, а я висяков не терплю».
«Тот, кто сотворил это с Эммой, знал, что делал!»
«Я уже говорила – были и другие покушения, и только последнее оказалось удачным».
«Однако интуиция опера подсказывает мне, что вы вляпались во что-то нехорошее… Знаете, как у нас говорят о делах, подобных делу о покушении на Эмму Висенте пять лет назад? С душком…»
Были и другие покушения! И пять лет назад, когда погибли Марина Доманина и Максим Бабошкин, и двадцать – когда прервалась жизнь известного художника и его маленькой дочки. Дочки его – и Эммы Висенте!
Лука схватила папку и перевернула, высыпая все документы на пол… Где-то оно тоже должно быть! Вот! Свидетельство о рождении Елизаветы Викторовны Висенте. И ее же свидетельство о смерти!
Вольдемар под кроватью тихо заурчал. В низком вибрирующем вое чудились отчаяние и страх, а еще нечеловеческая, звериная ярость. Лука медленно положила бумаги и отсутствующим взглядом посмотрела в окно. Тогда, когда услышала в сознании произнесенное имя: «Вольдемар», прозвучавшее будто ответ на вопрос, тогда, когда видела во сне один контур тела в другом, сигнализирующем SOS, когда, стоя у окна, чувствовала боль человеческой души, запертой в мышеловке, – еще не знала о своем Даре медиума, посредника между живыми и мертвыми. А сейчас знает… и понимает…
Она легла на пол и заглянула под кровать, разглядывая кота.
– Ты был там, да? Двадцать лет назад ты был в горящем доме и пытался спасти свою семью? Но ты должен был погибнуть, Вольдемар… Виктор Литвин!
«У кошек девять жизней… У меня осталась одна».
Тяжелые горячие слова падали в беззвучии, как капли раскаленного металла. Кошачьей душе не приходится говорить с людьми, да и о чем? Человечьей душе, запертой в кошачьем теле, не довелось говорить ни с кем, кроме Луки. Восемь жизней за двадцать лет… Что же ты испытал, ушастый гад, потеряв так много и найдя в конце концов пристанище у одинокого алкоголика Евгения Захаровича?
Лука сцепила зубы. Она не заплачет! Она будет искать и найдет того, кто стоит за всем этим – за гибелью людей, за одиночеством живых душ.
– Иди ко мне, мой хороший, – дрожащим голосом попросила она, – иди сюда! Никому тебя не отдам, не позволю, чтобы с тобой случилось дурное!
Вольдемар осторожно шагнул вперед, потом еще и еще, вспрыгнул ей на руки, прижался худым дрожащим телом.
– Что здесь происходит? – раздался голос Яра.
Ведьмак стоял в дверях, держа в руках чашки с чем-то дымящимся, и с изумлением рассматривал раскиданные по полу бумаги, вальяжно устроившегося на них Морока и Луку, с безумными глазами прижимающую к себе сиамского кота.
Девушка молча мотнула головой. Сил говорить не было.

* * *

Алуся проснулась, однако была слаба и от еды отказалась. Пыталась скрыть, что ее тошнит, однако Лука увидела, как девочку выворачивает в туалете. Впрочем, выворачивало только желчью, больше было нечем.
Яр мрачнел, напряженно следя за сестрой, но пока ничего не предпринимал.
За окнами стемнело. Гаранин опустил металлические жалюзи, не дающие проникнуть наружу ни единому лучу света, и дом казался вымершим.
Все устроились в спальне Эммы, на полу у постели вновь заснувшей Алуси, сон которой сторожил Морок. Зажжен был лишь ночник, его слабый свет делал комнату загадочной и полной воспоминаний.
Лука, наконец собравшись с мыслями, решилась рассказать свою версию о том, что случилось двадцать лет назад в доме Эммы и Виктора. Кот, измученный произошедшим, в это время спал у нее на коленях и на рассказ никак не реагировал.
Яр слушал спокойно – часть истории он уже знал, а вот Хотьков от нетерпения только что не подпрыгивал на месте. Когда Лука замолчала, алхимик воскликнул:
– Слышал от старших товарищей о возможности сохранить себе жизнь, вселившись в чужое тело! Страшное дело, если подумать! Это не существование, а мучение души! Но если это так, значит, Виктор Литвин был очень сильным колдуном – респект ему и уважуха! Вот только зачем он пошел на такие жертвы?
– На какие жертвы? – удивилась Лука.
– Ты не понимаешь, – покачал головой Хотьков, – неупокоенная душа в живом теле – это брр… Лучше сгореть!
– Неупокоенная – вот главное, на что надо обратить внимание, – подал голос Гаранин. – Души после смерти не остаются в нашем мире просто так. Всегда есть что-то, что их удерживает. Отсюда вопрос – что удерживает Виктора Литвина?
Лука прикрыла веки. Перед глазами предстала ржавая табличка на обочине трассы с почти стершейся надписью: «Клх. Красная Явь» и… заброшенное кладбище за поворотом.
Еще один кирпичик встал на место.
– Яр, ты помнишь, как называлось то место, куда ты возил меня показывать претку?
– Конечно, помню – колхоз «Красная Явь».
– Там и находится их дом! Мы видели его развалины, помнишь?
Гаранин ошалело посмотрел на нее.
– Черт! Ты думаешь, что на кладбище… Не может быть!
– А? – заинтересовался Димыч.
Рядом с ним устроилась черная кошка, мерцая зелеными глазищами и благосклонно позволяя чесать себя за ухом. Трехцветка неслышной тенью бродила где-то в глубинах дома.
– Когда все кончится… – сказала Лука и поправилась: – Если все кончится, нам надо будет отвезти туда Вольдемара. Та претка на кладбище вполне может оказаться призраком Виктора Литвина, который не может покинуть этот мир без части себя!
Гаранин с сомнением покачал головой.
– Даже если претка – его призрак, не все так просто, Лука… Литвин мог пойти на такое только по очень серьезной причине! В его жизни осталось что-то незавершенное. Пока этого не произойдет – он не сможет с ней воссоединиться!
– Ну попробовать же надо? – несчастным голосом спросила Лука. – Сколько можно так мучиться?..
«Долго, дитя…»
Повеяло могильным холодом. Девушка вздрогнула. Хорошо, что никто из собеседников не слышит голосов призраков, как она слышит голос Альберран, задержавшейся на пороге между там и тут!
«Вы можете быть здесь, несмотря на защиту дома?»
«Защита поставлена не против меня, дитя… Я не враг Эмме и никогда им не была. Но вас ищут и скоро найдут. И тогда…»
«Тогда?»
«Слушай свое сердце…»
– Может быть, вы мне что-нибудь поясните про претку? – голосом обиженного ребенка спросил Хотьков.
Лука собралась было рассказать ему о посещении кладбища, как вдруг тренькнул телефон Яра, и ведьмак сразу подобрался, будто приготовился к прыжку. Достал смартфон, прочитал высветившееся на экране сообщение и… закрыл глаза и замер. Будто боялся хотя бы вдох сделать и потому превратился в ледяную статую.
Димыч и Лука переглянулись. Нехорошим предчувствием захолодило спины. Протянув руку, девушка осторожно вытащила телефон из пальцев Гаранина и прочитала вслух сообщение от пользователя без имени, обозначенного значком «решетка»: «Твои друзья, Муня и Вит, у меня. Тебе стоит поторопиться, чтобы увидеть их живыми. Жду в полночь на заброшенном складе на 55-м километре».
Впервые на ее памяти Хотьков позволил себе грязно выругаться, да так, что Вольдемар приоткрыл один глаз и с любопытством посмотрел на него.
– Это ловушка? – пугаясь своего голоса, спросила Лука у Гаранина. – Яр, скажи, что это ловушка и Муня с Витом не у них!
– У кого – у них? – Гаранин открыл глаза, в которых плескалась ярость. – Это номер моего отца.
– Что? – Луке показалось, что она крикнула, а на самом деле просипела. – Что ты сказал?
– Отец… Выходит, с самого начала он стоял за всем этим… Эмма была права…
– В чем она была права? – Лука попыталась взять себя в руки, откуда только силы взялись. – Яр, отвечай мне! Сейчас же!
Он посмотрел удивленно, но ответил:
– Я виделся с ней незадолго до смерти… Она дала мне ключи от дома и сообщила коды сигнализации, потому что была испугана, опасалась за свою жизнь и подозревала в покушениях кого-то из своего ближайшего окружения!
Лука вспомнила нерадостный опыт общения с Борисом Сергеевичем Гараниным. Да, этот человек производил впечатление того, кто мог стоять за покушениями. Он был умен и чрезвычайно опасен. Имел доступ во все помещения дома и вполне был способен подсыпать в чай Эммы травяной сбор с заключенной в нем оморочкой, а под половицу – прах. Вытьянку, отвлекшую Стражей от черной тени, убившей Висенте. Теперь-то Лука знала, кого видела краем глаза в тот день – того самого лича, что нынче шел по их следу!
– А зачем ему смерть Эммы? – поинтересовался Хотьков. Алхимик, хоть и выглядел ошарашенным, пытался мыслить разумно. – Какая выгода? Он же потерял работодательницу!
Гаранин пожал плечами.
– Не знаю, я никогда не лез в его дела. Возможно, за этим стоят деньги фонда, возможно, что-то еще. Как он мог?!
– Подожди. – Лука положила руку ему на плечо. – Я совсем его не знаю, Яр, и когда видела – он вовсе мне не понравился. Но почему ты…
И тут снова тренькнул телефон. Лука, так и держащая его, с ужасом посмотрела на экран – пришло голосовое сообщение.
– Дай сюда, – приказал Гаранин.
Она беспрекословно повиновалась.
Яр активировал сообщение.
Крик Муни прошил помещение электрическим разрядом. Крик, полный боли… Звуки рыданий… Приглушенная ругань Виталия Алейника…
Испуганная Алуся спросонья вскинулась, широко раскрыв глаза. Вольдемар вскочил, зашипел и, спрыгнув с колен Луки, метнулся под кровать.
Крик повторился. Яр смотрел на телефон, и Лука узнавала это выражение лица. Такое же, как тогда, когда он звонил отцу и кричал: «Ты знал, что мама погибла не в автокатастрофе?»
– Что… что это было? – дрожащим голосом спросила девочка. – Яр…
Гаранин пришел в себя. Взгляд снова стал осмысленным, чернота гнева ушла из него, сменившись раскаянием. Отбросив телефон, словно ядовитую змею, он пересел на кровать и обнял сестру.
– Прости, мы тебя напугали. Похоже, наши друзья попали в беду. Надо выручать.
Спустя мгновение ведьмак уже стоял.
– Димыч, собери наши вещи и идите с Алусей в машину. Вот ключи. Я сейчас.
– Что ты задумал? – спросил тот, однако Гаранин властно кивнул на дверь.
Даже сестра не стала перечить – села, подождала, пока брат застегнет ей ботинки и поможет подняться. Димыч обнял ее – сама идти не могла, очень ослабла, – и они вышли.
– Я поеду на встречу, – сказал Гаранин, привлекая к себе Луку. – Но прежде перешлю эти сообщения капитану Арефьеву, а ты расскажешь ему все остальное. Не вдаваясь в мистические подробности нашего существования.
– Это как я ему расскажу? – удивилась Лука.
– Я отвезу вас обратно – к машине Димыча, и вы все вместе навестите капитана. Алусе хуже, без больницы ей не вытянуть. Арефьев придумает, как ее защитить, а я попрошу его включить в охрану своих знакомых – ведьмаков.
Лука широко раскрытыми глазами смотрела на него, а потом со всего размаха ударила его в грудь. Еще раз… И еще… Отбила ладони о стальные мышцы, да и черт с ними, с ладонями!
– Да пошел ты! – закричала она. – Поедет он на встречу, как же! Я тебя никуда не отпущу! Вот пусть капитан Арефьев и едет!
Яр развернулся, подобрал телефон с пола, кинул взгляд на часы на экране. Покачал головой.
– У нас нет времени. Пока я довезу вас отсюда до города, пока доберусь до пятьдесят пятого километра, будет почти полночь. А капитану потребуется разрешение на проведение спецоперации по задержанию – это займет еще пару часов!
– Тогда надо позвонить ему, – твердо сказала Лука.
– Кому? – уточнил Гаранин.
– Твоему отцу. Сказать, что мы далеко и не успеем в полночь. Выиграть время. Так всегда в кино делают.
Яр покачал головой.
– С ним такие шутки не проходят. Если он говорит – в полночь, значит, в полночь.
– А если мы правда не успевали бы? – с ужасом спросила Лука.
– Тогда они правда погибли бы… – в тон ей ответил Гаранин. – Лука, поверь мне… Я его хорошо знаю. Иного выхода нет!
– Раз иного выхода нет – я еду с тобой. – Лука, наклонившись, отыскала глазами две красные искры под кроватью. – Вольдемар, тебе лучше остаться здесь – Стражи не дадут тебя в обиду и помогут продержаться, пока мы не вернемся.
– Мы, скорее всего, не вернемся, – буднично поправил Яр.
Лука распрямилась – покрасневшая от гнева, встрепанная.
– Что ж… Но я еду с тобой!
В выражении его глаз на долю секунды промелькнула смешливая нежность.
– Сычик… – пробормотал он, развернулся и вышел из комнаты.
Лука поспешила за ним. Пусть хоть горшком называет, но одного она его не отпустит!
Садясь в машину, она обернулась – еще раз посмотреть на дом Эммы Висенте. Дом, в котором для нее началась цепь событий, кажется, ведущая к финалу. С надгробным камнем.
Она не заметила, как в последний момент в салон автомобиля проскользнуло бежево-черное длинное тело.
«Кошка – это вещество, которое может быть в твердом, жидком и газообразном состоянии…»

* * *

Яр остановил машину у здания Управления, обернувшись, посмотрел на сестру и мрачного Хотькова. Тот всю дорогу возмущался, ругался и обижался, что его не берут с собой, но в конце концов смирился, понимая: Алусю одну оставлять нельзя.
– Сестренка, – негромко попросил Гаранин, – держись. Держись, слышишь! Ты мне нужна…
Девочка молча взглянула на него. Глаза у нее за прошедшие сутки, кажется, стали еще больше и наполнились совсем неземным светом. Потусторонним. То же сияние видела Лука в глазах убитой Юли Всеславской.
– Ты мне тоже нужен, – наконец проговорила она и перевела взгляд на Луку, – вы оба! Поэтому – возвращайтесь!
– Выходите, – глухо приказал ведьмак, отворачиваясь.
Его пальцы, лежащие на руле, побелели.
Хлопнула дверь машины – это вышел Димыч, помог выбраться Алусе, держа под мышкой кислородную подушку.
Гаранин вдавил газ в пол. Истерично взвизгнув, BMW сорвался с места и понесся прочь по почти пустой улице. Обернувшись, Лука смотрела на две удаляющиеся фигуры, и одна казалась ей призрачной. Она пожалела, что не поцеловала девчонку на прощание, потому что не знала, увидит ли еще ее. Вспомнила, как волочились за Вольдемаром оборванные лучи привязанности к хозяину, и думала, что такие же, верно, навсегда связали ее с Алусей Бабошкиной и Димычем.
– Родная, выбрось дурные мысли из головы, – вдруг сказал Яр. – Отправляясь на охоту, не нужно думать о плохом!
– Ты так всегда поступаешь? – спросила она.
– Примета такая у ведьмаков, – пожал плечами Гаранин. – Я – ведьмак и в приметы верю. В тот раз, в Брянске, подумал, что операция, деньги на которую собирался заработать, завалив альгуля, может кончиться плохо… Видела, что получилось?
– Видела… – пробормотала Лука.
Привалилась к его плечу, закрыла глаза. Плечо было крепкое, как ствол дерева, надежное, горячее… Сидеть бы так и дремать, а машина пусть мчит по ночной трассе куда-нибудь… к реке, например, или в лес. А там – палатка, костер, небо над головой… Его объятия, руки, губы, хриплое дыхание и сорвавшиеся ласковые слова…
– Яр, – она выпрямилась и посмотрела на него, – ты знаешь, давно хочу тебе сказать…
– Что? – Он буднично смотрел на дорогу, словно они и правда ехали в отпуск.
– Я люблю тебя!
Сказала – и выдохнула. Оказывается, и не так страшно!
Гаранин головы не повернул, но его губы тронула улыбка:
– Прямо вот так, сразу? Как в омут?
– Ага, – нервно хихикнула Лука, – как в омут. А ты теперь делай с этим что хочешь!
Он повел на нее глазом, словно своенравный конь.
– Я что-нибудь придумаю…
Внутреннее напряжение не давало дремать: девушка бесцельно смотрела в окно, иногда ощущая горячую ладонь Гаранина на своем колене. И это было хорошо и остро, и последние минуты горчили так, что хотелось плакать, но она держалась, честно стараясь думать о хорошем. Перед глазами стояла та фотка, где гуляли Марина Доманина и Макс Бабошкин. Лука представляла, будто они живы и счастливы, а между ними, держа их за руки, идет Алуся в цветастом сарафане, похожая на эльфа. Эльфа, нарисованного красками жизни.
– Долго нам еще? – спустя час пути спросила она.
Мерцающие на приборной панели часы показывали без двадцати двенадцать.
– На месте будем вовремя, – ответил Яр и вдруг ударил по тормозам.
Раздались громкие хлопки, машина осела на передние колеса, накренилась, подпрыгнула и принялась куда-то заваливаться. А потом пол и потолок поменялись местами, сработали подушки безопасности, и ткань, заполненная воздухом, полностью перекрыла видимость. От ее удара Лука потеряла ориентацию, а когда пришла в себя, автомобиль лежал на крыше, дверь со стороны водителя была открыта, и Гаранина в машине не было. Зато с ее стороны, за стеклом, затаились, будто выжидали, черные кожаные кроссовки.
Щелкнул замок, грубая рука ухватила Луку за шиворот и выволокла наружу.
Щурясь от боли, она с изумлением разглядывала того, кто ее вытащил.
– Ну, здравствуйте, гражданочка, – весело поздоровался тот, – добро пожаловать в нашу комнату страха!
– Вы? – прошептала Лука.
В ту же минуту электрический разряд прошил девушку, заставив потерять сознание.
– Так-то вернее, – пробормотал мужчина, закидывая ее на плечо, – с вами, ведьмами, ухо востро нужно держать! Те еще сучки…

* * *

Она очнулась от того, что кто-то ее обшаривал. Лапал совершенно наглым и бесцеремонным образом. Дернулась, попыталась сопротивляться и… получила короткий и внятный удар по щеке.
– Тихо сиди, сука, – раздался знакомый голос.
Бьющий прямо в глаза свет заслонила мощная фигура.
– Шеф, нет у нее ничего! Как и у остальных!
– Неужели я ошибся? – ответил чей-то негромкий задумчивый голос. – Неужели стрекоза все-таки у той девочки… как ее?
– Ольга Всеславская, – услужливо подсказал громила.
– У Оленьки, да… Ладно, отправь эту к остальным.
Луку вздернули на ноги, как тряпичную куклу. Слепящий свет мешал разглядеть помещение, в котором она оказалась, но по ощущениям тут было холодно, сыро и не доносились сторонние звуки. Как в склепе. Плохой знак.
– Иди вперед, – подтолкнул ее конвоир, – головой не крути.
Лязгнула металлическая дверь. Бетонное жерло коридора уводило вниз, в темноту. Она привалилась к стене, ничего не видя после яркого света, прикрыла веки – дать глазам привыкнуть. И тут же получила толчок в спину.
– Иди, я сказал, не задерживайся.
Темнота под веками от ярости стала кроваво-красной. Резко развернувшись, Лука грудь в грудь уперлась в… Костю Медведева. И только сейчас поняла, что пытался сообщить ей в больнице Саня, шепча: «Под нож… ляжет…» Видимо, защищаясь от нападающего, целитель прикоснулся к нему и диагностировал скорый приступ аппендицита.
– Что здесь происходит? – звенящим голосом спросила Лука.
Медведев белозубо улыбнулся, только глаза не улыбались. Куда делся вежливый, немного смущенный охранник Эммы Висенте? На Луку смотрел человек, который мог раздавить ее, как букашку, двумя пальцами, и более того – сделал бы это с удовольствием!
– Скоро узнаешь, – усмехнулся он. – Все узнают. А сейчас топай и не балуй мне… – Луке в живот уперся электрошокер. – Почую, что колдуешь, придется несладко!
Скоро бетонные стены сменились камнем, под ногами захлюпала вода.
Странное дело, но страшно за себя Луке не было – за Яра волновалась до боли в сердце, да. Однако попытка спросить, где он и что с ним, привела лишь к еще одному болезненному прикосновению шокера.
Очередной поворот вывел в подземную пещеру, слабо освещенную подвешенной на треноге туристской лампой. В середине пещеры пол проваливался, образуя трещину, полную затаившейся темноты. Вот в нее Костя Медведев и скинул спутницу легким толчком в спину. Лука даже не успела крикнуть, а опоры под ногами уже не оказалось, воздух ударил по лицу, и на мгновение она ощутила полет… Доля секунды, в которую вопреки романам и фильмам никак не укладывались воспоминания о прожитой жизни. Она и испугаться не успела, как оказалась в крепких и таких знакомых объятиях.
– Тише, тише, – прошептал Яр, – это я…
– Знаю, что ты, – Лука ощупывала его лицо почти вслепую, различая лишь бешеный блеск звериных зрачков – темнота ведьмаку помехой не была, – с тобой все в порядке?
Его пальцы тронули ее распухшую после удара щеку. Гаранин со свистом втянул воздух через сжатые зубы.
– Спокойнее, – произнес кто-то.
Лука замерла, как зверек, обнаруживший хищника совсем рядом с собой. Ибо голос принадлежал… Борису Сергеевичу.
Младший Гаранин медленно выдохнул.
– А… – растерянно сказала Лука, – вы что здесь делаете?
– То же, что и остальные. – В голосе Бориса звучала явная усмешка.
Тонкие руки обвились вокруг Луки, знакомый горьковатый запах духов окутал ее, и голос Муни произнес:
– Мы все здесь… И я, и Вит… И Ангелина…
– Кто? – удивилась Лука, обнимая подругу.
Живая! Слава богу!
– Я – Ангелина, рада знакомству! – Голосок из темноты звучал приятно, если бы не был таким… усталым.
– А я – Лука, – сказала Лука.
– Пойдем сядем, – потянула ее за собой Муня, – вот здесь, у стены, камней нет.
У стены действительно было ровно. А еще пахло чем-то странным, с металлическими нотками. Тяжелым, дурманящим.
Яр усадил Луку рядом с Муней и распрямился.
– Отец, кровь останавливается?
– Нет, – коротко ответил тот.
И тут Лука поняла, что это за запах витает в расщелине! Горячий поток энергии толкнулся в руки. Рядом находился человек, нуждающийся в помощи. Человек, которому не было на роду написано умереть в какой-то дыре от проникающего ранения в живот…
Она и сама удивилась, осознав это. А спустя мгновение темнота стала прозрачной: не чернила – легкая синева. И Лука увидела себя со стороны – себя и лежащего рядом, у той же стены, Бориса с наспех сделанной из футболки повязкой, насквозь пропитавшейся кровью. Дальше сидели Муня и Вит. Ребята были бледны и измучены. Но если Муня пользовалась периферическим зрением, чтобы наблюдать за происходящим в расщелине, то Вит просто смотрел перед собой огромными зрачками. Для него темнота была преградой, кроме которой существовала еще одна – ребята не касались друг друга, будто разделенные невидимой гранью. Если Луку что и удивило больше присутствия здесь Гаранина-старшего, так именно это.
В дальнем конце расщелины лежала на полу, свернувшись клубком, девушка с грязными спутанными волосами, когда-то бывшими белокурыми. Лицо изможденное, глаза закрыты. При первом же взгляде на нее Лука ощутила знакомую тревогу – предтечу «несправедливости бытия», как говорила в призрачном сне Альберран. Ангелина дошла до такого состояния, когда ни холод, ни голод, ни неудобства не тревожат и хочется лишь одного – заснуть и не проснуться. И силы если и остаются, так только лишь на то, чтобы… сделать шаг с моста, как та девушка в ботильонах, или сунуть голову в петлю. Подобное состояние можно было выразить всего двумя словами: «Не жилец». Ей помощь требовалась не меньшая, чем Борису Сергеевичу!
На мгновение Лука растерялась. Что делать? Как помочь друзьям и любимому? Как спасти людей и выбраться из этого страшного места, в котором стены источают чужую боль и отчаяние? И вдруг вспомнила женщину, привидевшуюся ей на крыльце дома на болотах.
Марину Доманину.
Жизнь не была к ней ласкова, но она делала что могла, не жалуясь. И возможность выжить отдала ради того, чтобы продлить Алусино время. А сейчас она, Лука, должна делать, что нужно. Позабыть о страхе. Позабыть о боли. Позабыть о себе. Ради остальных.
…Словно чья-то теплая ладонь провела по волосам…
Она переползла к Гаранину-старшему и встала на колени. Тот удивленно посмотрел на нее, поинтересовался:
– И что ты собралась со мной делать?
Насмешки в его голосе не было, лишь констатация факта.
Лука осторожно положила ладони на напитавшуюся кровью повязку. Господи, сколько крови он уже потерял! И как жив-то до сих пор?
– Как вы здесь оказались, Борис Сергеевич? – спросила она, лишь бы отвлечь его внимание от своей персоны.
Ей нужно было сосредоточиться, чтобы вспомнить уроки Альберран, а холодный пристальный взгляд ведьмака смущал, не давая этого сделать.
– Японцы говорят: «Обезьяна тоже падает с дерева», – помолчав, заговорил Гаранин-старший. – Когда ты приезжала в дом Эммы – выходила курить, помнишь?
Лука кивнула.
– Костя принес тебе зажигалку с аббревиатурой. Я тогда удивился, зачем она ему – он же не курит? Спросил его об этом, когда он шел обратно, а он вдруг замялся, начал нести околесицу. Меня это напрягло. Во-первых, я точно знал, откуда эта зажигалка! Незадолго до смерти Эммы он сопровождал в аэропорт, а потом встречал одного человека, отправлявшегося на конференцию, аббревиатура которой и была написана на боку зажигалки.
Лука вспомнила лежащую у нее в ладони тяжеленькую черную зажигалку с золотыми буквами ВАПС.
– ВАПС-2, – словно подслушав ее мысли, произнес Борис, – Вторая Всемирная ассамблея по проблемам старения. Во-вторых, зачем нести чушь, если можно сказать, что клиент забыл зажигалку в машине или подарил на память? Но, видимо, я застал его этим вопросом врасплох, и он не сумел сразу придумать логичный ответ. Я сделал вид, что поверил, однако решил приглядеться. Проверил записи камер в коридоре, ведущем в спальню, за несколько последних месяцев. И увидел… кошачий хвост!
– Кошачий хвост? – изумилась из темноты Муня.
Все, кроме неподвижно лежащей Ангелины, внимательно прислушивались к разговору.
– Да, – спокойно улыбнулся Борис Сергеевич. Словно это не он на холодном полу истекал кровью, ежеминутно теряя силы.
– Хвост Морока – кота Эммы. Сначала один хвост, мелькнувший в кадре, а спустя пару кадров – его же, снова мелькнувшего в кадре.
– Кто-то подделал данные? – догадалась Муня.
– Именно. Скорее всего, в тот день под половицу в спальне и поместили прах с вытьянкой. Прямых доказательств против Кости не было, скомпоновать кадры, удалив ненужные и заменив их предыдущими, мог любой из охранников, имевших доступ в серверную, но совпадение насторожило меня еще больше. Во всяком случае, теперь я точно знал, что покушение готовил кто-то из Службы безопасности. Я проверил счета Медведева и обнаружил поступление на них сумм, значительно превышающих зарплату сотрудника нашего охранного агентства. Тогда я установил маячок на его машину и прослушку на телефон. Какое-то время ничего не происходило. Однако неделю назад ему пришла эсэмэска с адресом ночного клуба, и он сорвался из дома поздно вечером. Результат лежит вон там… – Гаранин кивнул туда, где застыла, будто неживая, девушка, когда-то бывшая белокурой. – Я приехал на сигнал маячка – хотел убедиться окончательно в том, что Медведев виновен в похищении девушек. Но не учел присутствия лича. Редкая нечисть в наше время – мало кто помнит, как ее вызывать!..
И в этом момент, несмотря на удивление и интерес к рассказу, Луку «накрыло». Горячая волна затопила сознание, вымывая лишние мысли и эмоции. У нее было дело, которое нужно было закончить – остановить кровотечение. «Чувствуй плоть!» – приказывала Альберран, когда она пыталась лечить брата. Сейчас Лука не просто чувствовала плоть – видела, как наяву, каким образом был нанесен удар, разрезаны внутренние ткани и повреждены крупные сосуды, куда и с какой силой направить целительную энергию, чтобы не просто срастить их, но подтолкнуть внутренние силы организма ведьмака к ускоренному восстановлению.
Когда она вынырнула из состояния сосредоточения, больше похожего на обморок, в тишине раздавался слабый голос Ангелины. Звучал, как колокольчик.
– Он мне сразу понравился – красивый, стильный, интеллигентный… Я думала, он к Вике подойдет – она такая… яркая. А он сразу ко мне. Слово за слово, я с ним пошла танцевать, потом пили коктейли, смеялись. Ему было все про меня интересно – где учусь, с кем живу, чем интересуюсь. А потом… – в ее голосе впервые промелькнули эмоции, – я словно с ума сошла… Так захотела быть с ним! А он мне и говорит: «Ты такая страстная, прямо огонь! И ты мне дико нравишься, но прости, у меня девушка есть, я ей не изменяю!» Я расплакалась. Больно было… Никогда так парня не хотела! А он и говорит – ты не расстраивайся, хочешь, я тебя прямо сейчас с другом познакомлю, классный чувак и свободен! Проведете время вместе, не понравится – разбежитесь, всего-то делов! Ну я, дура, и согласилась. Он меня из клуба вывел и с рук на руки передал этому… Косте. И ушел. Костя сначала нормальным был, пока вел меня к машине, шутил, смеялся. А когда я в машину села, вдруг сказал: «Все вы женщины – шлюхи!» И шокером… Я сознание потеряла, а когда очнулась, в подвале… он… он…
Ангелина не договорила, заплакала. Лука видела, что глаза ее сухи. Плач, больше похожий на скулеж потерявшегося щенка, был страшен. Она на четвереньках подползла к девушке и обняла ее, гладя по голове, как маленькую.
– Ничего не напоминает? – В голосе Яра звучала ненависть. – Лука, помнишь, как Найджел опоил тебя приворотным зельем?
– Найджел? – изумилась Лука. – Так это она про него: красивый, стильный, интеллигентный?
– Он может, когда захочет, – подал голос Вит. – Лицедей еще тот! Только зачем это все?
Худенькое тело Ангелины пока было живо, а вот с ее душой дела обстояли куда хуже. В сознании Луки наложились ощущения, полученные, когда она видела ту девушку в ботильонах, и то, что чувствовала сейчас. Неправильность происходящего, которую не передать словами. Отсутствие в обеих девушках чего-то важного, того, что делало их живыми, настоящими… Сломанные души!
«…Ходят слухи, что, потеряв от него голову, они соглашаются участвовать в каких-то его обрядах, а после меняются…»
«С ним она, правда, тоже долго не пробыла, спустя пару месяцев уже видел их врозь, смотрели друг на друга как чужие. Вот только с тех пор она изменилась. Я, когда с ней пообщался, даже опешил. Надька вроде и Надька… Ан нет. Не смогу тебе объяснить, в чем дело. Будто свет в ней выключили. Улыбается, смеется, как и прежде, заразительно, а глаза пустые, аж страшно».
«Скоро узнаешь! Все узнают».
Изломанное тело куклой на железнодорожных путях…
Галька, пропитавшаяся багровым…
Картинка сложилась. Луке до сих пор не было понятно, при чем здесь брошь-стрекоза Эммы Висенте, но то, что происходило с девушками, имеющими или, как Ангелина, не имеющими магического Дара, стало ясно, словно в темной комнате включили яркий свет. Тот, кто стоял за фарсом со знакомствами Найджела и последующим опаиванием жертв любовным зельем, использовал их в каких-то ритуалах, во время которых изымалась часть их душ. И если девушки, владеющие Даром, просто становились равнодушными: к чужому горю, к несправедливости, к проблемам других людей, то обычные – теряли интерес к жизни, превращавшейся в невыносимую обузу, от которой можно было избавиться только одним путем. Покончив с собой.
– Все будет хорошо, – прошептала Лука. – Ну-ка, вставай с камня. Муня, помоги мне. Она заледенела вся, ее бы согреть!
– Давай ее сюда, – неожиданно прозвучал голос старшего Гаранина, – у нас температура тела выше обычной. Яр, сядь с другой стороны от нее.
Гаранин-старший выглядел не таким бледным и теперь полусидел, привалившись к стене. Содранные кровавые тряпки валялись рядом. Колотая рана на животе на глазах затягивалась, покрываясь тонкой синюшней кожицей.
Гаранин-младший отца послушался. Головка Ангелина бессильно склонилась на его плечо, и Лука почувствовала укол ревности. Даже самой смешно стало. Среди камня и темноты, среди запахов крови и смерти – смешно. Надо же так втюриться!
Неожиданно свет вверху заметался, словно в пещеру влетела стая летучих мышей. Но спустя мгновение оказалось, что это не стая, а всего лишь человек, остановившийся на краю расщелины. Широкие полы его пальто действительно походили на крылья – черные крылья. Он зябко кутался в них, пряча в рукавах покрытые старческими пятнами руки. Лука воочию увидела эти руки с бледной, будто присыпанной мукой кожей, в коричневых отметинах возраста. Но, как ни старалась, лица вошедшего разглядеть не могла – вместо него клубился туман, свиваясь в воронку, словно на месте головы была у человека черная дыра, засасывающая время и пространство. Зато она прекрасно разглядела тех, кто стоял за ним. Костю Медведева за правым его плечом, держащего в руке мощный автомобильный фонарь, и… висящую в воздухе тень из обрывков с красными угольями глаз – за левым.
– Мои дорогие гости, – прозвучал голос, который она уже слышала в подвале, в то время как луч фонаря принялся выхватывать лица пленников одно за другим, – я рад собрать вас всех у себя. Надеюсь, вы устроились с комфортом и уже успели познакомиться с Ангелиночкой и переговорить друг с другом. И хотя вы с ней оказались здесь по разным причинам – финал вас ждет одинаковый: потеря памяти и жизненных сил… Эх, молодость, молодость! Кровь кипит, страсти рвут на части, сила распирает… Кто бы ценил эти моменты в бытность свою? Никто не ценит! Вспоминаешь об этом тогда, когда спустить ногу с кровати или найти очки становится проблемой! Я не сделаю с вами ничего противозаконного, дорогие мои, ибо в законах изъятие души не прописано! Вы выйдете отсюда на своих ногах, кроме ведьмаков, разумеется, ведь на них заклинания и зелья, вводящие в амнезию, не действуют. Так что им придется остаться здесь навсегда, хе-хе… Остальные, живые и относительно здоровые, покинут мой гостеприимный дом, но только при одном условии…
Говоривший сделал эффектную паузу. Посмотрев на Муню, Лука поняла, что подруга близка к обмороку от ужаса. Вит тоже был бледен – видимо, оба прекрасно представляли себе, что это такое – «изъятие души» – и к чему оно может привести. Вспомнилось, как при первом знакомстве ребята уговаривали ее держаться подальше от Найджела, прости господи, Паршонкова.
– Ну вы уж озвучьте, наконец, – прозвучал спокойный, с легкой насмешкой голос Гаранина-старшего, – не томите!
– Для вас, дорогой Борис Сергеевич, это не станет откровением, – тут же ответил незнакомец. – И для кого-то из моих гостей – тоже! Мне нужна брошь Эммы Висенте – стрекоза с глазами из наборных драгоценных камней. Девяносто девять процентов, что она у одного из вас! Даю вам на размышление два часа. Если вы отдаете мне брошь – отделаетесь только потерей памяти. Если нет… мы все порешаем в другом ключе!
В памяти Луки всплыло, как однажды вырвалось у Найджела это «порешаем». Тогда царапнуло слово – уж очень не вязалось с лощеным образом Паршонкова. А сейчас все встало на свои места. Серия самоубийств, растянувшаяся на годы, о которой говорил капитан Арефьев, рассказы Яра и Ангелины, «приворотное зелье», при помощи которого Найджел кружил девушкам головы, а затем, обеспечивая себе алиби, передавал «паромщику» Косте Медведеву.
Лич за плечом хозяина нетерпеливо шевельнулся. Лука ощутила его жажду. Нежить алкала человеческой крови – горячей, пахучей, напоминающей о биении жизни…
– Эмма никогда не отдала бы вам стрекозу, поэтому вы убили ее, да? – громко спросила она.
Луч фонаря метнулся к ней, и темнота на месте лица незнакомца с интересом шевельнулась в ее сторону, вытянулась свиным рыльцем… Луке стало жутко.
– Подобные вещи, девочка, никто в здравом уме и доброй памяти не отдаст сам! Их можно только отнять…
– И остальных вы убивали по той же причине? Искали брошь? Но зачем столько смертей, если вы сами только что сказали, что можете вызвать потерю памяти? Зачем?!
– С Эммой этот номер не прошел бы, – равнодушно пожал плечами незнакомец, – а остальные… Видите ли, моим помощникам, как одному, так и второму, нужно охотиться. Но если для лича это необходимость, то для Кости – развлечение, которое поддерживает его в отличной форме. Мальчик любит убивать.
– Ведьмаки испокон веков спасали людей от монстров, – бросил Яр, по его голосу было слышно, что он в бешенстве. – А этот – охотился на людей! Так кто из ваших пособников большая нежить – лич, который не может не убивать, или ведьмак – противоестественно изменивший саму свою суть?
Медведев, угрожающе качнувшись вперед и направив на него свет, прошипел:
– Гаранин, ты труп!
Хозяин успокаивающе положил руку ему на плечо.
– Тихо, тихо… По большому счету противоестественно все, порожденное не природой! Но я удовлетворю твою просьбу, Костя. Убьешь его сам.
Он наклонился вперед, заглядывая в расщелину – лица не разглядишь из-за бьющего света фонаря.
– Дорогие мои, время пошло!
Развернулся и исчез. Лишь взметнулись полы одеяния, словно черные крылья. Шаги утихли. После яркого света темнота показалась еще более густой, удушающей, сомкнулась, желая раздавить пленников, запертых под землей.
Муня всхлипнула. Вит выпростал руку, прижал ее к себе, и она уткнулась в него лбом – как в друга.
– За два часа я не восстановлюсь до конца, – подал голос Гаранин-старший, – а вам надо выбираться.
– Мы никуда без вас не пойдем! – твердо сказал Алейник. – Выбираться надо всем вместе.
А Яр вдруг внимательно взглянул на Луку и спросил:
– Куда ты дела стрекозу?
Она не поверила своим ушам. Медленно развернулась, шагнула к нему, как споткнулась. Ведьмак выжидающе смотрел на нее, и неживым пятном белело на его плече безразличное лицо Ангелины.
– Что ты сказал?
– Перестань, – мягко попросил он, – я точно знаю – она у тебя!
Гаранин-старший шевельнулся, с интересом взглянув на сына. Муня и Вит слушали с выражением величайшего изумления на лицах.
Горло перехватило удушьем.
– По… почему ты так думаешь? – заикаясь, спросила Лука.
Яр осторожно передвинул Ангелину к отцу, поднялся. Подойдя к Луке, взял ее за руки.
– Потому что украл ее я, – коротко вздохнув, признался он.
– Яр?! – пророкотал Гаранин-старший, пытаясь подняться.
Сын резко поднял руку.
– Подожди, отец, дай объясню! Эмма давно боялась за свою жизнь, ты знаешь, более того, была уверена, что смерти ей желает кто-то из ближайшего окружения. Поэтому она перестала доверять тебе… всем… Она позвонила и предложила увидеться. Естественно, мы встречались тайно, и она приложила все усилия, чтобы ее Служба безопасности об этом не узнала. «У меня нет другого выхода, кроме как дать этой сволочи то, чего он хочет, – сказала она, – а именно – мою смерть! Только так я узнаю, кто приложил к ней руку, ведь призракам известно все! Но моя брошь ни в коем случае не должна попасть ему в руки – в этом залог успеха задуманного и… моего воскрешения! После того как ты украдешь стрекозу, ты должен будешь прятать ее сорок дней, а на сороковой посетить мой семейный склеп и вернуть ее мне». Я был ошарашен предложением и спросил, почему она выбрала меня. «Ты – хороший ведьмак, а кроме того, сын своего отца и учился у него, – ответила она, – если за всем стоит он, ты сможешь противостоять ему, поскольку знаешь его, как никто». – «А если я проговорюсь?» – спросил я. Она грустно улыбнулась: «Прости, Яр, но я была близкой подругой твоей мамы и многое знаю о вашей семье. Вы с Борисом не в тех отношениях, чтобы откровенничать. Более того, ты подсознательно будешь искать в нем врага и, может быть, будешь прав!»
Гаранин-старший резко выдохнул сквозь стиснутые зубы. Ангелина с удивлением посмотрела на него и на всякий случай отодвинулась к Муне.
– Насколько я понял из ее объяснений, стрекоза – мощный магический артефакт, обладающий уникальными способностями. Она думала, что о его назначении никому не известно, и ошиблась. Ошибка оказалась роковой. На прощании в «Черной кошке» я снял брошь с тела – Эмма наложила на нее заклятие, позволяющее мне сделать это незаметно для других… Но, отец, ты сориентировался мгновенно, принявшись выявлять тех, кто находился рядом с гробом в момент исчезновения броши, поэтому мне надо было избавиться от нее на какое-то время…
– И ты подкинул ее Луке? – мрачно уточнил Борис Сергеевич.
– И я подкинул ее тебе, – Яр виновато посмотрел Луке в глаза, – так что она должна быть у тебя.
Луке показалось, что у нее остановилось сердце. Во всяком случае, она перестала его слышать.
– Подожди, – Гаранин-старший вломился в ответную тишину, как мамонт в лесную чащу, – подобный артефакт настолько силен, что его возможно скрыть заклинанием лишь на очень короткое время! Видящие в клубе должны были почуять его буквально через несколько минут!
– Эмма знала способ, – ответил Яр, не отводя от Луки взгляда, – стрекозу следовало сразу же положить в мешочек из шкуры василиска, что я и сделал. А мешочек подложил Луке в карман, когда столкнулся с ней в толпе.

Лука их не слушала. Вспоминала, как после прощания, на котором Найджел опоил ее приворотным зельем, Гаранин настоял на том, чтобы отвезти ее к себе, в дом на болотах. Значит, он обыскивал ее, пока она спала? Беспомощную? А потом говорил с ней как ни в чем не бывало? Поил кофе? Искал встреч? Старался быть рядом? Целовал ее? И все для того, чтобы понять, куда делась стрекоза, которой у Луки никогда и не было?!
Очень осторожно она освободилась от его рук. Шагнула назад. И со всего размаха залепила ему пощечину. И еще одну. И еще… И, схватившись за горло, которое так и не отпускал спазм, отступала назад до тех пор, пока спиной не уперлась в камень.
Яр не шевельнулся. Даже не попытался уйти от града ударов, хотя со своей реакцией мог бы просто увернуться. Лишь закрыл глаза, скрывая лихорадочный блеск не по-человечески суженных зрачков.
– Ты… ты… – попыталась сказать Лука, но махнула рукой – не приходило в голову ничего из ругательных прозвищ, боль выдавливала мысли. – У меня нет стрекозы, ты же обыскивал меня и не нашел ее! Да? Отвечай – да?
– Да, – коротко ответил Гаранин-младший и чуть повел головой, словно вот только сейчас ощутил пощечины.
– Тогда ты знаешь, что у меня ее нет!
– А где она? – подал голос Борис Сергеевич. – Лука, я не склонен оправдывать Яра, но могу сказать – Эмма всегда точно знала, что делала! И если это был единственный способ вывести на чистую воду того, кто все эти годы покушался на нее, стоял за поджогом дома, гибелью родных и друзей, значит, так оно и есть! Думаю, она не учла только одного – степени необходимости стрекозы для убийцы! Видимо, крайней степени, раз он решился на устранение всех, кто мог приложить руку к похищению.
Лука привалилась затылком к холодному камню – какое облегчение ощущать его стылый бок, когда в сознании и сердце бушует пожар! Яр… Его взгляды, слова и прикосновения… не ради нее, Луки! Ради какого-то чертова артефакта!
– Лука, это неправда, – тихо проговорил Яр, – все, что ты надумаешь себе, – неправда. Ты нужна мне и без стрекозы… Ты просто нужна мне!
Муня поднялась, проходя мимо Гаранина, толкнула его плечом, бросила:
– Молчи уж… Потом попробуешь оправдаться!
Подошла к Луке и обняла ее. Лука хотела бы заплакать, но не могла. В сердце словно осиновый кол всадили. Он предал ее! Предал, как та женщина, что выкинула младенца на помойку у деревни Лукерьино. Предал, как мама, холодно сказавшая ей: «Здесь ничего твоего нет!» Предал…
– «Потом» может и не быть, если мы не попробуем выбраться отсюда. Яр, если я тебя подкину – выпрыгнешь? – сказал Борис Сергеевич.
Сын вздрогнул, будто очнулся ото сна, посмотрел наверх.
– Слишком высоко, отец, но ты прав – надо попытаться. Только давай я…
– Ты легче меня и не ранен, поэтому прыгнешь выше, – не дослушав, оборвал тот и тяжело поднялся, держась за стену.
Наклонившись, оперся руками о согнутые колени.
– Давай, не теряй времени. Комбинация «стенка на стенку», помнишь?
– Помню, – кивнул Яр. Бросил взгляд на Луку и, отвернувшись, отошел в дальний конец ямы – для разбега.
Луке было все равно. Уткнувшись в Мунино плечо, она вдыхала ее запах, какой-то очень родной! Как жаль, что мама… Валентина Игоревна не родила еще одну девочку. Была бы у нее сестра. И еще неожиданно подумалось о том, что Алусе никак нельзя умирать. Ведь у нее, Луки, с Яром все кончено, а если уйдет и сестра – он останется совсем один. И что тогда с ним будет?
За ее спиной послышался мягкий топот, как будто разбегался большой кот, свист воздуха, звук падения.
– Живой? – буднично поинтересовался Гаранин-старший. – Под другим углом от стены отталкивайся… Позабыл, чему я тебя учил?
Лука подняла голову. Яр стрелой пролетел мимо, будто хищник, запрыгнул на спину отцу. Тот мощно разогнулся, прибавляя сыну инерции. Гаранин-младший прыгнул на противоположную стену, оттолкнулся от нее всеми конечностями и…
Он не достал до края ямы совсем чуть-чуть. И снова рухнул бы вниз, если бы не крепкая мужская рука, перехватившая его за запястье.
– Ох, ты ж е-мое, – раздался знакомый голос, – гражданин Ярослав Гаранин, весите вы, однако, как крупный представитель семейства парнокопытных!
Над краем показалось покрытое бисеринками пота лицо Мефодия Арефьева. Гаранин, стиснув зубы, уперся рифлеными подошвами ботинок в каменную стену, помогая ему. С его помощью ведьмаку удалось лечь грудью на край и выползти.
– Что-то вы долго, товарищ капитан, – отдышавшись, заметил Яр – удивленным он не выглядел. – Я как «жучок» заметил, все ждал, когда вы появитесь, а вы и не торопились!
– Мне нужно было убедиться, что я помогу именно тем, кому следует, – заглядывая в яму и щурясь от темноты, сообщил Арефьев. – Поэтому я с интересом выслушал прения сторон.
– Убедились? – холодно уточнил Гаранин-старший снизу. – Тогда помогите выбраться. Не знал, что у вашего ведомства на вооружении такая мощная прослушка…
Капитан поморщился, как от зубной боли.
– Нет у нашего ведомства такой прослушки, мы не ФСБ. Обыкновенный «жучок» в куртке гражданки Должиковой и ментовская удача, чтобы пробраться в особняк. Я вас отсюда вытащу, тем более что сюда уже едут мои товарищи, но взамен вы мне расскажете, видел ли я то, что видел, или оно мне почудилось.
– «Жу… жучок»? – возмутилась Лука, наконец, начиная разбираться в происходящем. – Вы следили за мной? Но это же противозаконно!
– Ну и что, – усмехнулся Мефодий, – а кто вытащил вас из обезьянника и отсюда тоже вытащит?
Лука вспомнила, как сильно удивилась, когда капитан почти моментально объявился в отделении полиции после их с Яром задержания.
– И когда вы мне его подсунули?
– Когда вы приходили ко мне в Управление в первый раз, помните? Я пошел провожать вас до выхода, тогда и подкинул. Уж очень мне было интересно, что вы скрываете. Вы и ваше окружение!
– Так вот как вы узнали о происходящем в клубе! – воскликнул Алейник. – Просто следили за Лукой!
– Просто следил за Лукой, – улыбнулся Мефодий и резко повернулся к Яру. – Вы, гражданин Гаранин, в тяжелом весе, поэтому давайте-ка спускайте меня вниз. А вы там, внизу, готовьтесь вылезать, используя меня как веревочную лестницу. Авось не растянете!
– Авось… – мрачно усмехнулся из темноты Борис Сергеевич.
Сначала Виталий подсадил Муню. Та, балансируя на его плечах, на мгновение оказалась лицом к лицу с Арефьевым. Лука, смотрящая на них снизу вверх, заметила, как они застыли, едва не касаясь друг друга… Как вздох каждого замер на губах другого, и глаза озарились радостью, рядом с которой и солнце могло померкнуть.
Гаранин-младший держал Арефьева одной рукой. Второй перехватил вскарабкавшуюся вверх Прядилову за шкирку, как котенка, потянул. Она приглушенно взвизгнула и оказалась на свободе.
– Лука! – позвал Яр.
В его голосе была мука.
Лука молча кивнула на Ангелину. Та так и сидела, привалившись к стене и закрыв глаза. Видимо, собиралась остаться здесь навсегда.
– Иди-ка сюда, девочка, – пробормотал Гаранин-старший. Легко похлопал блондинку ручищей по щеке, а когда она открыла безжизненные глаза, поднял и завел себе за спину. – Обними меня за плечи, давай. Как обезьянка. Вот умница…
Он говорил с ней, как говорил бы с испуганным животным – спокойно, мягко и равнодушно. И именно это сработало. В чем тут секрет, Лука не понимала, в опыте ли, в особом тембре голоса, которому хотелось подчиниться, или в том, что Борис не давил, но ясно показывал – это последний шанс выйти из темноты. Однако Ангелина послушалась, ожила, запрыгнула сзади на ведьмака, обхватив руками и ногами. Маленькая, худая, с грязными спутанными волосами. Сердце Луки снова пронзила жалость. Как помочь ей? Ведь, выйдя наружу, первое, что она попытается сделать, – это убить себя!
Мефодий только заскрипел зубами, когда Борис Сергеевич принялся карабкаться по нему, как по дереву, да к тому же с ношей, один раз чуть не сорвался – подвела слабость от кровопотери. Муня и Вит, легшие рядом с Яром на краю ямы, дотянувшись до него, вцепились и потащили изо всех сил. Выдернули – как репку, и от утомления повалились на камни.
А Лука, стоя внизу, смотрела на Яра. Глаза в глаза. И так это было больно, что у нее мелькнула мысль остаться здесь, в темноте и тишине, навсегда. Пусть они уходят и уносят боль с собой. Ей, Луке, девочке, которую не единожды предали, в одиночестве пустынного склепа будет хорошо!
И вдруг Муня завизжала. На потолке пещеры появились новые тени, двигавшиеся, будто в замедленном кино. Луке не нужно было наверх, чтобы увидеть – из всех отверстий, ведущих в пещеру с расщелиной, выходят, покачиваясь на нетвердых ногах, и выползают человеческие останки разной степени сохранности.
В то же мгновение Яр резко вытащил Мефодия.
– Капитан, выводи людей отсюда, – бросил он. – Нет, пушка твоя этим как мертвому припарка, разве что отбросит. Вит, можешь помочь, сжечь тварей?
– Здесь не колдуется… Мы пробовали вначале, иначе давно бы сами выбрались!
– Тогда идите за Мифом!
– А Лука? – испуганно спросила Муня.
А Лука прислушивалась к себе. В душе вновь, как тогда, когда смотрела документы о смерти Виктора Литвина и маленькой Лизоньки Висенте, как тогда на кладбище и еще раньше – на улице, где увидела девушку в ботильонах, шедшую навстречу смерти, поднимался протест против того, чему не было места на земле, что нарушало планы бытия и требовало немедленного вмешательства. Она уже знала это чувство, возникающее перед тем, как Дар проявлялся во всей мощи. Ему, Дару, похоже, не было дела до того, что в этом подземелье «не колдуется». И хотя призрачный голос Альберран не раздавался в сознании, Лука знала, как действовать!
Странных пугающих звуков – хрипов, шелеста, чавканья – прибавилось.
– Да уводи ты их отсюда! – рявкнул Яр.
Муня закричала – видимо, кто-то из мужчин подхватил ее и понес прочь. Она отчаянно звала Луку, срываясь в рыдания, но та ее уже не слышала. Сознание ушло в темноту, как в тоннель. А темнота стала прозрачной… Открылись, как в волшебном фонаре, скрытые камнем коридоры и проходы. Лука увидела, откуда стекаются в пещеру потоки нежити. Дом, больше похожий на замок, одиноко стоял на холме, окруженный сосновым лесом, а внизу, у основания, раскинулось местное кладбище, общее сразу для трех деревень. Злая воля гнала их обитателей сквозь провалы в земле в сеть известковых пещер под холмом.
Сверху раздавался хруст ломаемых костей, треск разрываемой голыми руками ведьмаков мертвой плоти, подобный треску рвущейся ткани. Как защитить Гараниных от огня, когда они окажутся в самом его эпицентре?
«Воздух…»
Ответ был произнесен голосом Анфисы Павловны, однако Лука знала, что та не могла ей помочь: в эти минуты пребывала без сознания в больнице, куда ее отвезла «Скорая». Скорее собственный разум Луки пытался поддержать хозяйку, напоминая о дорогих сердцу людях.
Воздух…
Та стихия, что на грани ярости чуть не убила Темку и с тех пор пугала Луку до смерти!
Прочь эмоции – так говорила Альберран. Нет страха, нет страха, НЕТ! Есть мертвецы, алчущие живых, но стремящиеся к упокоению!
Воздух…
Вал мертвых, раз за разом накатывающий на стоящих спина к спине ведьмаков, неожиданно качнулся назад и застыл. Твари тянули руки и беззвучно раскрывали рты, однако не могли сделать ни шага, сдерживаемые невидимой преградой. А затем начали вспыхивать один за другим, превращаясь в бездымные факелы, горящие синим пламенем.
Борис Гаранин удивленно завертел головой и позвал:
– Эмма?
Его сын оглянулся на расщелину и… отшатнулся.
Над провалом, раскинув крестом руки, висела хрупкая черноволосая фигурка, сияя так ярко, что смотреть на нее было едва возможно.
Огонь с крайних тел перекинулся на соседние, с ревом пополз в темные коридоры, освещая стены, источающие влагу, похожую на гной, белесые пятна мха… И вдруг исчез.
Метнувшийся к яме Яр едва успел выхватить Луку из воздуха. Из плеча девушки торчала тяжелая рукоять кинжала.
– Я же приказал тебе не колдовать, сука! – раздался голос Кости Медведева от входа.
Гаранин опустился на одно колено и осторожно уложил Луку на камни. Она смотрела на него глазами, полными слез, однако в глубине диковатых, расширенных, совершенно ведьминских зрачков бился бешеный огонек непокорности.
Яр, наклонившись, коснулся губами ее лба и выпрямился.
– Еще раз назовешь мою женщину сукой – и станешь пылью, – чуть повернув голову, сказал он и тихо добавил: – Отец, кинжал ведьмаческий…
– Понял, – коротко ответил тот, подходя и опускаясь на колени рядом с Лукой.
Яр, наоборот, поднялся. Развернулся к охраннику, что стоял у входа в пещеру, поигрывая мечом, будто сошедшим со страниц рыцарских романов.
– Я же сказал, ты труп – Гаранин, и сучка твоя – тоже! Но сначала я ее… – глумливо ухмыляясь, сообщил тот.
Договорить Медведев не смог – Яр рванулся вперед, ушел из-под удара клинка и впечатал противника в стену. Ведьмаки сцепились, молча, с ненавистью. Со стороны казалось, что они не двигаются, а стоят, чуть покачиваясь, как два гризли в танце.
– Лука, посмотри на меня, – приказал Борис Сергеевич, и она перевела на него туманящийся болью взгляд. – Сейчас я вытащу кинжал, а ты зажми рану. Давай, на счет три: раз, два…
Она не закричала и не упала в обморок, хотя боль была подобна вспышке молнии, выжигающей плоть. Потому что увидела, как подбирается со спины к Гаранину-старшему – вкрадчиво, беззвучно, неумолимо, – черная смерть в лохмотьях теней. Вместо того чтобы утихомирить боль, усилила ее и, не сдержав крика, «отдала» личу. Тот боли не ощутил – нечем было ощущать! – но под гнетом чужой воли застыл и задергался, как припадочный. Борис сориентировался мгновенно: извернувшись, упал на спину, снизу полоснул зачарованным против нежити ведьмаческим кинжалом по лохмотьям. Они вспыхнули и исчезли, а лич издал леденящий душу вопль и шарахнулся в сторону. Гаранин-старший пружинисто вскочил на ноги. Лука смотрела на него во все глаза – куда девалась слабость? Он прыгнул вперед, вытягивая руку. С пальцев, сложенных особенным образом, сорвался светящийся знак, ударил в лича, заставив того снова припасть к земле. И опять лезвие кинжала отсекло от него часть. От вспыхивающих лохмотьев исходил черный дымок – то развеивался прах поглощенных личом жизней. Борис бил тварь огненными знаками, не давая подняться, и отрезал куски темноты, делая ее слабее.
В стороне от них его сын и Костя Медведев бились не на жизнь, а на смерть, то сцепляя объятия, то отшвыривая друг друга в стены, на груды костей и пепла, оставшиеся после магического напалма, вызванного Лукой. Охранник был тяжелее и сильнее, Яр – быстрее и маневреннее. Но если Гаранин сосредоточился на бое, отринув эмоции и сделавшись еще больше похожим на отца, то Косте драка доставляла удовольствие, как человеку, деловито поглощающему суп перед вкусным десертом. Он то и дело бросал похотливые взгляды на Луку и явно был совершенно уверен в том, что позабавится с девушкой после того, как выпотрошит противника у нее на глазах. Предстоящая сцена приводила его в состояние эйфории.
Медведев любил использовать свое превосходство над людьми с самого детства, едва почувствовал, что не такой, как они. Однако, став старше, понял: сила – не синоним избранности, синоним избранности – власть. Именно ее дал ему хозяин, приблизив к себе и объяснив, что лишь истинно сильные духом могут решать за других – жить тем или умереть. С того самого момента Костя наслаждался жизнью, ощущая власть на подушечках пальцев, сжимающих чужое горло, на кончике пули, буравящей плоть, или на острие ножа! Девки в ассортименте, которыми щедро делился хозяин после того, как забирал от них нужное, не давали такого удовольствия, как отнятие жизни, ведь именно в эти моменты Костя ощущал себя равным богу.
Лежа на камнях, холодивших спину, Лука отчетливо осознавала не только происходящее вокруг, но и прошлое и будущее знакомых ей людей.
Видела, как отдалялся от семьи Борис Гаранин, уверенный в собственной непогрешимости, не замечая метущуюся душу жены и одиночество сына, ждущего от отца не только муштры и тренировок, но и ласки, и разговоров по душам…
Стояла рядом с Костей Медведевым в тот момент, когда он впервые убил человека – забил насмерть какого-то бродягу и, разглядывая тело, смеялся, ощущая, как звенят нервы…
Наблюдала, как в камере предварительного заключения Найджел Паршонков дрожащими пальцами затягивает петлю, сделанную из простыни, на собственной шее…
Как вытягивается в страшной неподвижности тело Алуси Бабошкиной на больничной кровати, и кардиомонитор на одной ноте поет осанну вечной жизни…
Как по коридору идет…
Медведев неожиданно грязно выругался и упал на колени. Из его груди торчал его же собственный меч.
– Я… тебя… – прошипел он, падая лицом вниз.
Яр ногой перевернул тело, вытащил меч, метнул отцу и отряхнул ладони со словами:
– Покойся с миром, тварь!
Борис выхватил клинок из воздуха, лишь чуть изменив его траекторию – и тот рассек остаток тьмы по диагонали. Красные уголья в глубине ее вспыхнули, горестный вой разбился на отголоски, разлетевшиеся по подземным коридорам. Холм загудел колоколом. Снаружи с деревьев с криками поднялись птицы, закружили в небе черной воронкой.
Лука чувствовала, как теряет силы – вместе с истекающей и неостанавливающейся кровью, вместе с переполнившими сознание видениями. Знала только, что Яр в опасности, что секунды уходят, а отец и сын зря с улыбкой смотрят друг на друга, и первый говорит второму:
– Хорошая работа!
А второй отвечает:
– Спасибо… пап.
Она с трудом поднялась на ноги, зажимая полой куртки рану. Мелькнуло сожаление – куртка-то новая совсем… была! Кровью замажется, не отмоешь!
Яр, заметив ее движение, потянулся к ней, словно парус на ветру, но неожиданно выросшая сзади фигура со всей силы опустила ему на голову сцепленные в замок руки. Ведьмак упал на колени, а над его макушкой заклубилось туманное облако.
– Никто не шевелится, особенно вы, Борис Сергеевич! – раздался голос, который Лука слышала уже и в подвале, и здесь – в пещере. – Для чего вы устроили это Ледовое побоище, мои дорогие? Я все равно добьюсь своего! Артефакт Висенте дает своему владельцу возможность жить вечно – неужели вы думали, что меня остановят два ведьмака или менты, которые пытаются взять дом штурмом?
Невысокий широкоплечий человек в черном дорогом пальто выступил из-за стоящего на коленях Яра, и Лука узнала… Богдана Галактионовича Выдру – бессменного секретаря и летописца ковена.
– Мне жаль, что так вышло с Эммой, – сказал он, глядя на старшего Гаранина, – правда, жаль, Борис Сергеевич. Она была талантлива и сильна, поэтому прожила бы свои века и без броши, а я давно и смертельно болен! Только сила чужих душ поддерживала меня в последние пятьдесят лет! Мог ли я допустить собственную смерть, когда рядом существовало подобное средство Макропулоса?
Гаранин-старший покачнулся. Лука видела, как в его лице промелькнул страх. Над Яром гудела линией ЛЭП такая простая и такая неумолимая смерть. Стоило заклятью коснуться хотя бы его волоса – и его бы не стало!
– Тогда, двадцать лет назад, пожар в доме Эммы – ваших рук дело? – спросил Борис и сделал маленький шажок вперед.
Лука догадалась – ведьмак пытается тянуть время, чтобы приблизиться как можно ближе для броска.
– Виктор оказался слишком силен! – сухо заметил Богдан Галактионович. – Пришлось поджечь дом, чтобы отвлечь Литвина на спасение жены и дочери, и уничтожить! К сожалению, момент был упущен… Мне пришлось скрыться, так и не получив брошь!
– А бомба? – Голос Бориса напоминал рычание разъяренного зверя, а не человека, который… сделал еще один шажок.
– Черт бы подрал друзей, лезущих не в свои машины, – усмехнулся Выдра. – Но я умею ждать! Жизнь того стоит!
– А зачем вам жизнь? – крикнула Лука, отвлекая его внимание. – Взгляните на себя – никакая стрекоза вам уже не поможет! У вас душа давно мертва, в ней одна гниль и останки!
Богдан Галактионович прищурился.
Гаранин-старший придвинулся еще немного.
– Ты напоминаешь мне Эмму, девонька. Такая же замкнутая и дикая на вид, а в глазах огонь! Жаль, я не успел забрать твою душу! Она подарила бы мне еще лет пять!
– Какая же вы мразь, Борис Галактионович! – с чувством заметил Борис.
– Пусть так, – легко согласился тот и быстро задвигал пальцами, будто плел невидимую нить, – но я, в отличие от вас, дражайший Борис Сергеевич, буду жить. А вы – нет!
Дрогнул пол. В неверном свете туристической лампы, давно сбитой с треноги, прах тонкими струйками потек вверх, а кости начали сползаться в центр пещеры, постукивая друг о друга. Соединялись в подобие узора, поскрипывали на сочленениях. С изумлением и ужасом Лука смотрела, как вырастает странная овальная конструкция о восьми коленчатых ногах, с острыми костяными наростами на передней части тулова.
И никто, даже Гаранин-старший, не заметил, как из темноты бокового ответвления змеей проскользнуло бежево-черное тело. Разжавшейся пружиной взвилось в воздух. Спустя мгновение Богдан Галактионович хрипел, пытаясь отодрать от шеи намертво вцепившегося в нее Вольдемара и захлебываясь собственной кровью.
Если вы не знаете, на что в порыве ярости способно существо весом до пяти килограммов, с четырьмя лапами, хвостом и маской Зорро на морде, – вы не знаете ничего. Кот не разжал челюсти даже тогда, когда его тело обмякло и лапы бессильно повисли – Выдра переломал ему позвоночник. Не разжал, когда Богдан Галактионович, продолжая хрипеть, упал и забился в конвульсиях, в последнем усилии выбрасывая руки в сторону сооружения из костей. Слетевшее с его пальцев заклинание втянуло и энергетическую воронку над Яром. Тот рухнул, тяжело дыша – колдовство лишало его возможности двигаться и почти не давало дышать.
Костяк заколыхался. Внутри его разгоралось мрачное багровое свечение, излившееся из восьми отверстий, расположенных в два ряда над костяными наростами. Ожившее существо заскребло по камню шипастыми ногами и принялось подниматься, подтягивая под себя одну конечность за другой.
Лука, открыв рот, наблюдала за пугающими метаморфозами. Затем, спохватившись, метнулась к Вольдемару, скатившемуся с затихшего Выдры.
Кот был еще жив. Дышал судорожно, рвано, смотрел огромными черными зрачками в темноту. Плача, девушка подняла его на руки и прижала к себе. Целовала ушастую голову, шептала ласковые слова, ощущая когда-то гибкое тело сдувшимся шариком, тряпочкой, пустеющей оболочкой. В ответ зрачки Вольдемара дернулись, словно задышали. Перед внутренним зрением Луки промелькнула тень тоскующей на кладбище претки, в сознании прозвучало тяжелым вздохом, похоронным звоном: «Упокой… прошу!» Кот в последний раз содрогнулся, и его глаза остекленели. Так окончилась девятая жизнь Вольдемара.
Потеря была такой болезненной, что на какой-то момент Лука позабыла о том, где находится, об оживающем позади ужасе, не обратила внимания на запах гари, потянувшийся из коридора… А затем ее обняли знакомые и родные руки. Яр, хорошенько встряхнув девушку, заставил посмотреть на себя.
– Уходи, пока можно уйти!
– А ты?
– Мне нужно разобраться с этой тварью…
Лука невольно оглянулась и едва не заорала – существо, больше всего напоминающее гигантского паука, медленно ползло в их сторону, задевая костяным гребнем потолок пещеры.
– Что это?!
– Оно называется умкову, – раздался рядом голос Гаранина-старшего. Ведьмак был бледен, а мощный торс – снова перемазан кровью. – Чудовищное порождение магии вуду, воссоздаваемое колдуном из костей умерших.
– Но колдун мертв! – прошептала Лука, крепче прижимая к себе Вольдемара.
– Он передал твари последнюю волю вместе со всей своей силой, – мрачно пояснил Яр, – теперь его ничто не остановит!
Отец и сын переглянулись. В глазах обоих мелькнуло понимание. Яр посмотрел на Луку:
– Прости меня за то, что сделал, – мне больше нечего сказать и нечем оправдаться! А сейчас – уходи!
Лука задохнулась: душа рванулась к нему, но в ушах звучало, не умолкая: «Упокой… прошу». Понимание пришло свыше, принеся мыслям прозрачную ясность. Каждый должен делать то, что должен, – и будь что будет!
Она резко развернулась и побежала вверх по коридору, бережно обнимая окровавленное тело кота.

* * *

В подвале висел туманный смог. Запах гари вызвал спазм в горле. Похоже, дом горел. Лука заметалась в длинном коридоре, толкаясь в запертые двери. А потом остановилась, задержала дыхание и закрыла глаза. Что толку в панике? Надо использовать данные ей возможности! Сначала – дышать. Ей нужен воздух без гари, оседающей в глотке, убивающей легкие! Смог раздался в стороны, словно разведенный чьими-то руками. Вокруг девушки образовалась сфера, хорошо видимая периферическим зрением. Она едва заметно мерцала, фильтруя окружающий воздух. Его, чистого, получалось немного, но достаточно, чтобы не потерять сознание в задымленном помещении.
Одна из дверей в конце коридора не была заперта, видимо, именно через нее пришел сверху, из дома, Богдан Галактионович. Лука поспешила туда. Что-то подсказывало: надо торопиться, иначе огонь окончательно отрежет путь наружу!
Дверь вывела на лестницу, лестница – в запертый гараж, где стоял очень знакомый Луке лимузин. Сейчас все чувства девушки были обострены, и потому она сразу узнала его. Сначала вспомнила, как выбирался из него Выдра, прибывший на похороны Эммы, а затем… Да, она видела автомобиль раньше – скрытый от глаз посторонних под мороком другой машины! Девушка, с несчастной судьбы которой у Луки проявился Дар Видящей, садилась в него, отправляясь навстречу своей погибели! В тот единственный раз Богдан Галактионович нарушил правила конспирации, по которым жертвы к нему доставлял Костя Медведев, – почувствовал себя плохо, испугался близкого конца. Ему срочно потребовалась душа для поддержания баланса – и он ее получил, подсадив красотку в машину!
Серая металлическая дверь, ведущая в дом, была почти не видна в туманном смоге. Лука нажала ручку, и в лицо пахнуло жаром. Здание занималось по краям, подгорало, как пирог в духовке. За окнами, плавящимися от высокой температуры, пламя стояло стеной – неправильной, слишком ровной для обычного огня. Спускаясь вниз, хозяин наколдовал защитный барьер от нежелательных гостей, а когда погиб, тот, не сдерживаемый его волей, принялся пожирать все оказавшееся вблизи. И в первую очередь сам дом, бывший в эпицентре пожара.
Балки перекрытий уже дымились. Оглушительно стреляла черепица. Дом ходил ходуном, будто пытался сбросить с себя огненного зверя. Лука медленно шла вперед, крепко держа тело Вольдемара и повинуясь ведущему ее Дару Видящей.
И вдруг…
Надо было срочно покидать здание, в котором грозила обвалиться крыша…
Надо было спешить к ждущим снаружи и переживающим за ее судьбу друзьям – Муне, Виту и Димычу, приехавшему вместе с группой захвата…
Надо было спешить, но Луку просто потянуло толкнуться в одну из закрытых дверей. Комната внутри была задымлена так сильно, что оберегающей сфере неоткуда оказалось взять воздуха для вдоха, и девушка начала задыхаться. Несмотря на удушье, сквозь черную гарь, сквозь серо-седые клубы вонючего дыма она умудрилась увидеть ЭТО. Оно стояло на письменном столе, накрытое стеклянным колпаком и похожее на обуглившийся сжатый кулачок, внутри которого тлел жар. Жар настолько мощный, что пламя снаружи и внутри дома не шло с ним ни в какое сравнение! Спотыкаясь, Лука добралась до стола и упала на колени. Протянула дрожащую руку, сбила крышку. Звона разбившегося стекла слышно не было – так гудело пламя.
Положив Вольдемара на колени, Лука взяла в руку величайшее из чудес света. Он существует – цветок папоротника, открывающий клады, исполняющий любое желание! И Анфиса действительно нашла его тогда, много лет назад, гуляя в купальскую ночь вместе с любимым… которому не было дела ни до кого, кроме себя! Богдан Выдра вернулся позже на это место, чтобы украсть нераспустившийся бутон, надеясь попользоваться его силой. Вот только тот, не захотев отдать ее, так и застыл между временем и вечностью, в мгновении до цветения!
«О чем жалеть, иллюминация? Коли не пошел цветок в руки, значит, не судьба! Вещи такой силы от начала времен свою волю имеют, и не нам, людям, ее оспаривать!»
Лука смотрела на бутон, а внутренний метроном отсчитывал каждый хрипящий вздох. Лишь одно желание мог исполнить волшебный артефакт, но какое выбрать? Предел всех мечтаний – узнать о настоящих родителях! И больше не мучить себя вопросом, а ее ли, Луку, выкинула младенцем на помойку нерадивая мать?! Она уже готова была произнести его, рука по привычке погладила Вольдемара… Шелковистая шерсть была холодной. Равнодушный, о многом говорящий холод! Все можно исправить в этой жизни – простить, отпустить, забыть и вспомнить. Лишь одно не дано исправить человеку – смерть!
Лука прижала бутон к сердцу и зашептала, давясь дымом: «Если ты можешь, прошу тебя, пусть выздоровеет Алуся Бабошкина, сестра Яра, пусть выздоровеет и проживет долгую и счастливую жизнь рядом с теми, кто ее любит! Мне ничего не надо – пусть выздоровеет Алуся, смешной эльф с огромными глазами, пусть смеется и плачет, сердится и любит, пусть живет!»
Бутон толкнулся в ладонях, затрепыхался, словно сердце, – раскрывался. Испускал ярчайшие лучи, пронизавшие дым, разворачивая лепесток за лепестком. Его цвет был не красным, не малиновым и не багровым – ало-огненным, слепящим, горячим. Надежды цвет.
Спустя мгновение цветок почернел, осыпался тонкой пылью и исчез. Лука ошарашенно смотрела на пустые ладони. Сработало? Или нет? Закашлялась, схватилась за горло. Пламя выглянуло из дверей, а затем голодным зверем впрыгнуло в комнату…
Ей не выбраться из этого ада!
У нее нет сил… и воздуха тоже нет!
Перед глазами темнеет… Лука видит стоящего в темноте Яра и понимает, что будет любить его даже после предательства! Как Анфиса Павловна любила всю жизнь своего Богдана, хотя тот не стоил даже ее волоса! Ведь любви нет дела ни до чести, ни до совести, ни до добра, ни до зла. Она просто существует, как существует вселенная.
Нет. Она и есть вселенная!

* * *

Знакомый круглый зал с каменными креслами тонет в сумраке, разбавляемом светом нескольких факелов и свечей. На засохшей виноградной лозе покачиваются подвески из разноцветного стекла – странное существо, постоянно меняющее форму тела, всю, кроме «смешных» металлических крыльев, трогает их длинной лапой и любуется отблесками, падающими на пол. Балуется. Сегодня их, меняющихся, здесь много. Полупрозрачные и туманные, сияющие и полные тьмы, словно грозовые облака, они провожают взглядом инопланетянских глаз Луку: босую, в длинном белом платье, которая держит на руках чью-то душу и идет к центру помещения, с изумлением озираясь.
Пустует лишь одно кресло. Сидящие в остальных женщины смотрят на Луку, и она ощущает их безмолвную поддержку – они смотрят на нее как на свою.
– Ты прошла испытание души, и мы приветствуем тебя, сестра! – говорит Мирела и смеется.
Ее красивое гладкое лицо разбивается морщинками, как зеркало – трещинами.
И остальные повторяют неровным хором:
– Мы приветствуем тебя, сестра! Здравствуй, сестра!
Стражи, задрав хвосты, отступают к креслам, освобождая центр зала. На пустующее кресло запрыгивает Морок, укладывается, поджав под себя лапы и сложив крылья – хранитель для Хранителя. Его кошки усаживаются внизу. С кресла рядом грациозно поднимается призрак – светящаяся тень Альберран, указывает на Луку, манит к себе. Лука подходит и видит… сиамского котенка, играющего на сиденье с подвеской.
«Это мой подарок, сестра, твой Страж! – звучит в сознании беззвучный голос умершей, а на сердце кладут бетонную плиту – так тяжело ему биться. – Отныне ты займешь мое место среди нас. Отныне тебе – держать мир на плечах, как держат они, ибо ты отныне – Хранитель».
«А ты?» – одними глазами спрашивает Лука и крепче прижимает к себе чью-то душу.
«А я ухожу, как рано или поздно уходит каждая из нас, уставшая от течения тысячелетий! Ухожу, оставляя тебя взамен, как когда-нибудь оставишь кого-то взамен себя ты! Ухожу – и уношу в сердце любовь ко всем вам, сестры!»
В лице Мирелы проступает печаль, снова делая его гладким, молодым и прекрасным. Ее мониста грустно звенят, когда она говорит, наклонившись вперед:
– Прощай, сестра! Возвращайся в сердцевину вселенского цветка!
И остальные повторяют неровным хором:
– Прощай, сестра! Мы еще свидимся, сестра!
Лука подхватывает маленького Стража на ладонь и медленно садится. Тот, распушив хвост и тряся смешными крылышками, пытается грызть ее пальцы. А она смотрит на пустующее кресло рядом… Кресло Эммы Висенте.

* * *

Лука никогда не любила комаров – не столько из-за укусов, сколько из-за надоедливого пронзительного писка. Один попался какой-то особенно упорный! Все зудел и зудел над ухом, но поднять руку и прихлопнуть гада не было сил – уж очень хотелось спать. Она несколько раз просыпалась, слушала мерзкий звук и снова проваливалась в сон. А потом будто вынырнула из глубины и сразу ощутила трубку в горле, клеммы на пальцах, вновь услышала писк, к которому прибавился звон, от которого голова готова была расколоться.
Она открыла глаза и с ужасом обнаружила, что не может дышать – за нее это делал аппарат, в изголовье больничной кровати мерно раздувающий мехи в стеклянных колбах. Дернулась, пытаясь поднять руки, опутанные проводами. Вокруг закружились белые халаты. Спустя мгновение она уже кашляла после изъятия дыхательной трубки, комкала на груди больничную сорочку. Губы потрескались, во рту было сухо и гадко, горло раздирал кашель.
– Воды… – прохрипела она.
Седая полная медсестра принесла воды – один глоток, только смочить губы. И сказала, покачав головой:
– Тебе пока нельзя много. Чуть позже принесу теплого чаю.
– Спасибо, – прошептала Лука.
Руки искали что-то и не находили. Вспомнила, дернулась – встать, бежать, искать мертвого кота. Обещала призраку, неужели не сдержала слова?
За дверями послышались громкие сердитые голоса, створки распахнулись, и на пороге оказался… Яр. Бледный, волосы всклокочены, правая рука на перевязи. Две медсестры и один врач дружно пытались оттащить его в коридор, но ведьмак стоял, как скала. Луке показалось, что они с ним оказались лицом к лицу на пустынном берегу моря. Вопли персонала стали криками чаек, шум аппаратов – шорохом прибоя. Других звуков, слов, движений – не требовалось. Глаза в глаза они смотрели друг на друга, торопясь безмолвно передать другому испытанное: боль, отчаяние, разочарование, горечь… надежду. Ухнули в пропасть, поглотившую Богдана Выдру и его чудовищные творения, все негативные чувства. Осталась только любовь. Та, которая и есть вселенная.
Спустя мгновение Гаранин улыбнулся и произнес:
– За кота не беспокойся, лежит в холодильнике, ждет тебя…
И вышел прочь, не обращая внимания на переставших от изумления теребить его врача и медсестер.
Лука откинулась на подушки и закрыла повлажневшие глаза. Любовь не требует слов. Любовь требует дел. Этого многие не понимают и обижаются на своих мужчин, не говорящих им ласковые слова на рассвете и закате. Она, Лука, не станет обижаться на Яра. После этой фразы – никогда!
Девушка провела в больнице еще неделю: отравилась угарным газом, сильно пострадали легкие. Через день ее перевели в обычную палату и разрешили посещения. «Не боись, мы тебя подлечим! Будешь как новенькая!» – пообещал навестивший ее первым Саня Логинов. Пришедшая с ним рыжая ведьма Маргарита в палату так и не зашла, заглянула, кивнула Луке и скрылась. Та подумала, что если рыжей удастся окрутить Логинова окончательно – для компании тот, увы, будет безвозвратно потерян. Муня опять разревелась, зацеловала ее и обняла так крепко, что едва не хрустнули ребра. У сопровождающего ее капитана Арефьева было лицо человека, который воочию увидел земное ядро и остался жив. Переоценка мироздания давалась ему непросто. «А как же Вит?» – спросила Лука, когда Мефодий вышел, деликатно оставив их одних. Муня поскучнела, но ее горящие счастьем глазищи говорили об обратном. «Знаешь, когда мы попали сначала в подвал, а потом в пещеру, я ужасно боялась за нас обоих. Но вдруг поняла – я за Вита боюсь как за дорогого мне человека, но не как за любимого. Это такой… – она покрутила пальцами в воздухе, – …оттенок страха. Он все расставляет по своим местам. Я загадала, если мы выберемся и у нас с Мифом ничего не сложится – с Алейником мы все равно расстанемся. Буду ждать свою судьбу, а не играть чужими!»
Лука молча обняла ее. Хорошо, когда на сердце покой и решение принято!
Следующими посетителями оказались Димыч и… Ангелина. Девушку было не узнать – порозовевшая, хорошенькая. Она страшно смущалась, когда Хотьков невзначай брал ее за руку. Лука смотрела на них, молчала и улыбалась. Ну что тут скажешь? Смерть Выдры не позволила завершиться обряду изъятия души, и девушка была спасена. А Хотьков всеми силами пытался ускорить ее возвращение к жизни.
Димыч сообщил Луке о том, что с Анфисой Павловной все в порядке, она уже вернулась домой после больницы и «передает иллюминации горячий привет и пожелания скорейшего выздоровления!». И рассказал то, чего Лука не знала: как раздался в горящем доме глухой взрыв, а спустя несколько мгновений, за секунду до того, как провалилась крыша, из него выбрались трое: Яр, который помогал идти отцу, закинув его руку себе на плечо, и одновременно нес бывшую без сознания Луку, так и не выпустившую тело кота. После чего особняк просел в образовавшуюся в вершине холма каверну, навсегда похоронив под собой подземелье.
Старшего Гаранина, как и Луку, увезли на «Скорой» – вновь открывшаяся рана на животе сделала кровопотерю критической, и Борису была необходима срочная операция. Яр, несмотря на сломанную руку, в больницу ехать отказался. Дождался, когда «Скорая» заберет отца и Луку, отобрал у растерянной Муни тело Вольдемара, послал Мефодия, который требовал ему немедленно объяснить, что произошло, и отправился домой.
Яр появился в палате снова лишь на шестой день, правда, уже без повязки, с нормально функционирующей рукой и здоровым цветом лица. И еще было в его глазах что-то такое… как фейерверк, от чего Лука тревожно приподнялась на подушках и нервно спросила:
– Что?.. Что случилось?
Гаранин молча прошел к ней, сел на край кровати, привлек ее к себе. И сказал куда-то в макушку:
– Алуське стало лучше… Сейчас проводят исследования, но, похоже, она выздоравливает. Врачи разводят руками, говорят – такие случаи попадают под определение чуда.
Он чуть отодвинулся и посмотрел на нее.
– Ты что-нибудь знаешь об этом?
Лука прислушалась к себе. Она владела величайшим из чудес света, дарующим ответы на любые вопросы, – сожалела ли она, что не воспользовалась им? Нет!
Девушка сама притянула к себе Гаранина и, не отвечая, потянулась к его губам – ярким, вкусным. Соскучилась по его коже, дыханию. По нему всему соскучилась!
Они целовались, позабыв обо всем, да так, что не вовремя зашедший в палату лечащий врач выгнал посетителя, используя некорпоративные выражения.
В тот же день Луку навестила Этьенна Вильевна. Обняла, поцеловала. Поблагодарила за участие в спасении дочери. Помолчала.
– Надо же, как мы все ошибались в Богдане, – сказала вдруг как о давно наболевшем. – Понимаю, почему Эмма в последнее время совсем замкнулась в себе и стала отдаляться от всех нас – она жила в постоянном страхе и не знала, откуда последует удар.
– И что же будет теперь? – тихо спросила Лука.
Этьенна похлопала ее по руке.
– Стрекоза не найдена. Эмму мы, похоже, потеряли навсегда. Сорок дней минует послезавтра.
Резко встала и, не прощаясь, ушла. И куда только делась шикарная дама, которую Лука увидела при первой и последующей встречах со старшей Прядиловой? Девушка смотрела на ее опущенные плечи и тяжелый шаг – и видела немолодую женщину, прожившую долгую непростую жизнь.
Из больницы Лука выходила в одежде, привезенной Муней. Щурилась от яркого солнца, дышала осторожно – горло еще болело. Прядилова лукаво улыбалась, держа ее за руку, как маленького ребенка, которого мама забрала из садика.
На улице, рядом с BMW, у которого были помяты капот и двери слева, стояли… Ярослав Гаранин и Алуся Бабошкина, укутанная так, словно отправлялась на Северный полюс. Увидев Луку, она пискнула и бросилась к ней. Та подхватила ее, смеясь, подняла – худенькое, почти невесомое тело. Девочка обняла ее за шею и горячечно зашептала в ухо:
– Я знаю, это ты меня спасла! Я тебя видела, там, в темноте, с каким-то огоньком в руках. Он вдруг вспыхнул и ко мне поплыл. Сел на ладонь и под кожу втянулся. И мне сразу тепло стало!.. – И без перехода: – Ты обещаешь ответить ему «да»?
– Кому? – так же шепотом изумленно спросила Лука. – Огоньку?
– Да Яру же! – Алуся даже стукнула ее по плечу. – Он хочет, чтобы мы все вместе жили! Как семья!
Лука задумчиво уткнулась ей в плечо. Помучить его или сразу согласиться?
– Ты согласишься, да? – затрясла ее Алуся. – Соглашайся! Мы собаку заведем, как у нас Бимка был!
Ее обняли родные руки.
– Хватит уже секретничать! Поехали домой! По пути заедем на кладбище…
Лука посмотрела на Гаранина непонимающе.
– К Виктору, – пояснил тот, – сколько ему еще мучиться?
– Поехали. – Лука осторожно спустила Алусю на землю и взяла за руку.
– Мы к вам в гости завалимся! – крикнула ей вдогонку Муня и, обернувшись к своему спутнику, строго вопросила: – Правда, товарищ капитан?
– Правда, гражданочка, – засмеялся тот, обнимая ее.

* * *

Изредка с верхушек рощи за погостом кричали вороны. Под саваном снега заброшенное кладбище не выглядело так убого, как при первом его посещении Лукой. Могилы с костомахами вообще не было видно, а крест на могиле Виктора Литвина щеголял белым пушистым шарфом.
Лука шла впереди, держа завернутое в полотенце и полиэтилен тело Вольдемара. Позади Яр нес лопату и вел Алусю. Та ступала осторожно, как лисичка, вышедшая на охоту. Жадно крутила головой, втягивала дрожащими ноздрями воздух. Что она видела в своей жизни за последние годы: серые больничные стены, скудость больничной же территории – неяркие и неинтересные краски страдания и боли.
Она была здесь… Претка, недодуша Виктора Литвина. Кружила над крестом, переливаясь, как огромный радужный шар. Но вдруг остановилась. Лука ощутила ее пристальный «взгляд», и выдержать его было едва ли не так же сложно, как голос призрака Альберран. Претка ждала. И знала, что ожидание подходит к концу.
Лука нерешительно оглянулась на спутников. Яр, обойдя ее, подошел к могиле, ботинком смахнул снег, потыкал лопатой в мерзлую землю. Хмыкнул, снял и повесил на крест куртку, оставшись в одной футболке. Его мышцы взбугрились, когда он вонзил полотно лопаты на всю длину. Мерзлота поддавалась неохотно, но поддавалась…
Алуся смотрела на брата широко раскрытыми глазами, в которых отражались линия леса, будто выстриженная маникюрными ножницами, и небо над ним. Смотрела, но не видела. Лука поняла, что она знает о тоскующей душе, чувствует ее присутствие. Нет, Алуся Бабошкина не была ни Видящей, ни медиумом. Она просто слишком долго жила на грани, отделяющей жизнь от смерти.
– Готово, – сказал Яр, разгибаясь и бросая последнюю лопату земли на небольшой холмик, резко чернеющий среди снега. – Сама это сделаешь?
– Сама, – твердо сказала Лука.
Все это время в сердце сидела змеей, свившей гнездо, боль от потери Вольдемара. Но как бы больно ни было – следовало довершить начатое.
Она опустилась на колени на краю выкопанной Яром длинной ямы и на миг прижала к себе тело кота. Сглотнула слезы, напоследок погладила жесткий бок, аккуратно уложила Вольдемара в могилу, на истлевшие доски гроба, проглядывающие на дне. И так и стояла на коленях, пока Яр забрасывал яму землей, а сверху накидывал снег, чтобы придать могиле первоначальный вид.
– Ну вот, – сказал он, втыкая лопату рядом и заботливо поднимая Луку на ноги, – мы сделали что могли. Покойся с миром, Виктор Литвин! Ты погиб как герой, спасая свою семью от монстра в человечьем обличье!
– Покойся с миром! – прошептала Лука, отворачиваясь и утыкаясь Гаранину в грудь.
И Алуся повторила за ней эхом:
– Покойся…
Ничего не произошло. Не воссиял крест на могиле, и не стало светлее небо над головой. Не закричали птицы, а редкие машины по-прежнему сердито фыркали, проносясь по шоссе за домами. Все так же чернели из-под снега стены разрушенного пожаром дома… Но Лука ощутила тепло, окутавшее ее. Восхитительное ощущение гармонии и… печали. Виктор Литвин прощался с ней, чтобы отправиться в путешествие, из которого не возвращаются.
На обратном пути никто не разговаривал, однако молчание не разделяло сидящих в машине. Оно было общим. Лука баюкала ощущение причастности к другим людям и думала о том, что ей хочется плакать. Навзрыд. Ведь вместе с Вольдемаром из ее жизни ушло что-то очень важное, а что – она так и не успела понять!
Старый дом был тих и пуст.
– А где Михал Кондратьич? – разочарованно спросила Лука, переступив порог и нарушая молчание.
– В Саратове, – улыбнулся Яр, садясь на корточки у печи и занявшись розжигом. – К тетке с подарками поехал – Новый год скоро!
– Новый год? – изумилась Лука.
Надо же, за всеми этими событиями как-то упустила из виду, что декабрь уже кончается!
– А елку будем наряжать? – уточнила Алуся, выпутываясь из своих ста одежек.
Гаранин нерешительно ответил:
– Попробуем.
И Лука поняла, что он не делал этого все те годы, которые Алуся провела в больнице.
– Даже пробовать не будем, нарядим – и дело с концом! – заявила она и вдруг увидела на крючке в коридоре свою старую куртку: она была тщательно отчищена от крови и гари и выглядела почти как новая!
– Ух ты! – воскликнула она. – А я-то думала, что ее только на помойку теперь!
– Михал Кондратьич постарался. – Яр полез в холодильник. – Что будем есть?
Девушка, радуясь непонятно чему, надела куртку и привычно сунула руки в карманы. Нет, не зря тогда потратила приличную часть зарплаты на эту вещь!
– Так что есть будем? – повторил Гаранин и обернулся на тишину.
Девушка с безумными глазами держала на ладони… небольшой мешочек из пупырчатой рыже-зеленой кожи.
Яр оказался рядом в один прыжок. Развязал ремешок, и ему на ладонь выпала… стрекоза с глазами из наборных самоцветов.
– Я… – севшим голосом сказала Лука, но горячая ладонь накрыла ее губы.
– Молчи! Я знаю, что ее у тебя не было!
Гаранин осторожно вернул брошь в мешочек и потянулся за своей курткой. Луке не было нужды спрашивать, куда он едет, она знала и так. Развернулась и направилась к холодильнику – ужин надо приготовить к его возвращению! В голове звучали слова Беловольской: «Вещи такой силы от начала времен свою волю имеют, и не нам, людям, ее оспаривать!»
Другого объяснения произошедшему не было. Стрекоза, дарующая вечную жизнь, не желала оказаться в руках у человека с мертвой душой.
Покойника при жизни.

* * *

Ночью приснилось, что она опять в больнице. Бежит по бесконечным коридорам, а вздохнуть невозможно – на груди лежит стальная плита, а над ухом назойливо зудит кардиомонитор, следующий за ней по пятам. Лука судорожно вздохнула и проснулась. «Стальная плита», лежащая на груди, оказалась сиамским котенком размером с два кулачка. Котенок пытался грызть ее пальцы и оглушительно вопил. В голосе явственно звучала наглость.
Гаранин в одних тренировочных штанах лежал рядом и стоически терпел кошачьи трели.
– Что это? – прошептала Лука, беря шерстяной кусачий клубочек на ладонь, а другой рукой принимаясь чесать его за ухом.
– Пробегал мимо станции, увидел старушку какую-то… Просто так отдала, – пояснил Яр и поморщился: – Давай уже вставай и накорми его. И меня заодно!
– Не наглей, ведьмак, а то заколдую, – улыбнулась Лука, задумчиво поглаживая шелковистую шерстку.
Удивительные старушки, однако, пристраивают породистых котят у железнодорожной станции в шесть утра!
Зверек под ее лаской затих и прикрыл глаза – такие же неизбывно голубые, как у Вольдемара. За его спиной едва угадывались смешные «металлические» крылышки.
– Не зли меня, ведьма, а то зацелую, – со смехом ответил Гаранин, запуская жадные руки под одеяло.
На втором этаже послышалась возня.
Хохоча, Лука выбралась из постели:
– Отстань, Гаранин, Алуся проснулась!
– Никакой личной жизни теперь, – проворчал Яр, поднимаясь и идя за ней на кухню.
И вдруг насторожился – за забором взревел и замолк мотор припарковавшегося авто.
– Это еще кто? – удивилась Лука, спешно натягивая джинсы, рубашку и пряча котенка за пазуху.
Яр смотрел на дверь с очень странным выражением лица. Похоже, он знал, кто нарочито громко хлопает калиткой и идет по протоптанной в снегу тропинке к дому – широким, тяжелым шагом.
В дверь деликатно постучали. Толкнули створку.
На пороге стоял Борис Сергеевич Гаранин, держащий в одной руке пакеты из супермаркета, а в другой – старую картонную коробку, для крепости перевязанную бечевкой.
– Э-э… Доброе утро! – поздоровался Яр и умолк. Кажется, остальные слова он позабыл.
Борис тоже молчал.
– Здравствуйте, Борис Сергеевич! – взяла дело в свои руки Лука. Обняла спустившуюся сверху и прижавшуюся к ней Алусю в махровом халате. – А мы как раз завтракать собрались! Вам уже все можно есть?
Гаранин-старший моргнул и поинтересовался:
– Что значит – все?
– Ну… вы же после операции!
– Ах, это… – облегченно вздохнул он. – Ерунда! Мы быстро восстанавливаемся! Главное – выжить, остальное – дело наживное!
– А я вас, кажется, видела! – сообщила Алуся. – Давно! А что у вас в коробке?
– Это? – Борис осторожно поставил на пол между собой и девочкой коробку, будто в ней была бомба. – Это я случайно нашел на чердаке… Игрушки новогодние… Марина… твоя мама когда-то покупала! Подумал – скоро Новый год, вдруг пригодятся.
Яр молчал.
Гаранин-старший потоптался на месте, поставил рядом с коробкой пакеты с продуктами и повернулся к двери.
– Ну… Я, наверное, пойду!
Лука ничего не успела сказать, ее опередила Алуся. Шагнула вперед, подняла коробку.
– Подождите… Вас ведь Борис зовут? Это вы маме сервант сделали? Вы Яра папа, да? А правда мама эти игрушки покупала? А вы знаете, какую мы елку нарядим?
Лука, одной рукой прижимая к себе затихшего котенка, подняла тяжеленные пакеты и сунула их Яру. За плечо развернула его в сторону кухни:
– Топай давай! Завтрак будем вместе готовить, даже не думай отлынивать! И, между прочим, ты так и не рассказал мне, как вы завалили ту тварь! Как ее… умкову!
Яр кинул взгляд через плечо на Бориса Сергеевича, которого Алуся крепко держала за полу пальто одной рукой (другой держала коробку), и, пожав плечами, ответил:
– Это наша с отцом работа – заваливать тварей. Да и котел там газовый был… Пригодился.

* * *

Лука сидела в кресле гостевой комнаты Прядиловых и, почесывая пузо развалившемуся у ее ног Семен Семенычу, разглядывала незнакомку, стоящую у окна к ней спиной. На оконном стекле уже были наклеены новогодние картинки: Дед Мороз в санях, несколько снежинок и улыбающаяся елка.
Невысокая худая женщина с коротко стриженными черными волосами совсем не походила ни на Эмму Висенте, ни на старинную фотографию милой и кудрявой дамы, виденную Лукой на столе в кабинете. И звали ее по-другому – Анной. Однако фамилия была та же. Этьенна Вильевна представила женщину Луке как старшую сестру Эммы, жившую за рубежом и приехавшую, чтобы вступить в права наследования имущества и бизнеса, оставшихся после младшей сестры.
Анна Висенте обернулась и посмотрела на Луку взглядом карих глаз, от которых хотелось спрятаться куда-нибудь… в бункер. На лацкане ее черного бархатного пиджака переливалась маленькой радугой брошь. Она поправила ее – и в жесте тонкой руки Лука ощутила сильнейшую нервозность.
– Мы познакомились случайно, в Ницце, – вдруг заговорила Анна. – Он рисовал, а я просто гуляла по набережной. Меня переполнял собственный Дар, казалось, могу изменить к лучшему весь мир! Он окликнул: «Девушка, вы знаете, что просто светитесь от счастья? Могу я вас нарисовать?» Окликнул по-итальянски, но с акцентом, в котором я безошибочно узнала родной. И ответила ему по-русски: «А вы умеете рисовать счастье?» Он улыбнулся… У него уже в молодости были такие морщинки, знаешь, вокруг уголков глаз и губ. Когда видишь их, понимаешь, что человек добр и улыбчив, и самой хочется улыбаться… «Я умею ловить свет, – серьезно ответил он, – попробую поймать и свое счастье!» С того дня мы почти не расставались… с твоим отцом.
Лука перестала гладить мопса. Тот недовольно захрюкал и засучил лапами, пытаясь достать ее руку.
– Провидение идет своими путями, – помолчав, продолжила Анна, – не случись тогда, двадцать лет назад, подмены, не будь я убеждена, что ты умерла, – ты оказалась бы под ударом, как и я, и кто знает, на что пошел бы Богдан Выдра, стремясь овладеть брошью с запаянным в ней лепестком Вселенского цветка! Не погибни я от его рук, не стань привидением, тем, кому ведомо и прошлое, и будущее, – так бы и не узнала о том, что ты жива. Лиза… Лизонька…
Ее голос прервался. Она схватилась за горло, словно произнесенное имя было накинутой на него удавкой.
Лука смотрела на эту красивую немолодую женщину и понимала, что совсем не знает ее. И что если сказанное ею правда – Виктор Литвин, чья часть души была заключена в коте Вольдемаре, был ее отцом, отдавшим свою жизнь за спасение семьи. Отцом, которого она не знала человеком, но узнала призраком. А сейчас судьба давала ей шанс вернуть родного человека! Уже второй шанс!
– Лиза, подойди… – шепотом попросила Анна.
Лука встала и пошла к ней. С прямой спиной, как к доске в школе, когда не знаешь, что отвечать, но держишь лицо. И вдруг бросилась… Обняла и, глотая сердитые слезы, сказала:
– Меня зовут Лука.

Гаранин ждал ее в припаркованной на улице машине. Когда Лука села в салон, произнес, словно не заметив заплаканного лица, взбудораженно расширенных зрачков:
– Вольдемар прогрыз шланг в душевой. Придется сейчас ехать на рынок, покупать.
– Поедем, – тихо согласилась Лука.
Никак не могла отойти от встречи с Анной… с мамой. Как ни старалась держаться, утешая ее, расплакалась сама. Так они и ревели у украшенного новогоднего окна, а за ним мир продолжал жить своей безумной-безумной-безумной жизнью.
Яр завел мотор, тронул машину с места и добавил:
– Новый год будем справлять не дома…
– Да? – вяло заинтересовалась Лука. – А где?
– У твоих.
Глаза еще щипало от слез, Лука щурилась, отчего заснеженный город казался расплывающимся, нереальным, выступившим из сна, даже несмотря на яркие огни иллюминации. Где-то в другой жизни остались универ, работа в клубе, обыденные дни и одинокие ночи. Что-то оттуда вернется, что-то изменилось навсегда…
Она с трудом отвлеклась от завораживающего зрелища и посмотрела на Гаранина:
– Как ты сказал?
– Я созвонился с твоим братом, чтобы пригласить в гости, – пояснил Яр, глядя на дорогу, – а он почему-то ужасно мне обрадовался и сам пригласил на Новый год. Сказал, что мама очень хочет тебя видеть.
– Но позвонить мне не хочет? – уточнила Лука, даже не возмущаясь самоуправством своего парня.
Вот ведь Валентина Игоревна! Упрямая, как… Нет, не Валентина Игоревна – мама! И теперь мам у Луки будет две!
Гаранин улыбнулся.
– Родная, у меня отец такой же – никогда не признается в собственных ошибках, но исправить попытается! Так что я тебя понимаю… – И добавил без всякого перехода: – Так что, покупаем?
– Шланг? Ага.
– Не шланг. Платья. Тебе и Алуське.
Лука положила руку ему на обросший затылок, потрепала.
– Гаранин, ты знаешь, что ты мой принц? Принц на побитом «бумере»!
Яр улыбнулся той нежной и немного растерянной улыбкой, которую Лука так любила у него. И сказал негромко:
– А ты знаешь, что я тебя люблю? И делай с этим что хочешь!